Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Речь по делу де ла Поммерэ
Господа судьи!
Господа присяжные заседатели!
Я готов отвечать на красивую, возвышенную и, с удовольствием признаю это, очень умеренную обвинительную
речь. Меня радует, особенно в столь грозных делах, изящество
борьбы: достоинство правосудия на этом только выигрывает,
а истина ничего не теряет. Таким образом, среди возражений,
ныне открываемых, и мое слово будет мирным; подражая прокурору, я стану лишь развивать его идеи.
Памятуя наши длинные заседания, вы легко признаете,
что останавливаться на всех мелочах процесса невозможно, и
я постараюсь быть кратким. Но я не могу не рассчитывать на
снисхождение судей в течение долгих часов.
Не могу, с другой стороны, идти за представителем обвинительной власти в порядке, который был сейчас указан
в его речи; тем не менее ни одно из его замечаний, поверьте,
не останется без ответа. Не раз предстоит нам обращаться к
единственному вопросу дела: располагаете ли, заручились ли
вы непререкаемым доказательством, что подсудимый виновен
в каком-либо преступлении?
В этом вопросе, господа, – все! Нельзя, конечно, забывать
окружающих данных: характера человека, его привычек, антипатий или симпатий, им внушаемых; считаться с этим, понимаю, необходимо. Глядите же зорко кругом! Но хорошо осмотревшись, вам надо вернуться к центру тяжести задачи, у самых
фактов обвинения спросить не о том, честен или безнравственен Поммерэ, а убийца ли он; не о том, унизительны или похвальны спекуляции, проделанные в страховых обществах, а он
ли убил человека. Когда же мы потребуем, расчленим и усвоим
последний запас улик, ваша совесть, не посетуйте на предсказание, будет вынуждена заявить, что очевидных данных, вам
обещанных, нет и что оправдательный приговор неизбежен.
111
А, милостивые государи! Будьте осторожны и, если хотите
вспомнить последние слова прокурора, – содрогайтесь! Общественное мнение – я не знаю, каково оно в данном случае, но
если враждебно обвиняемому, если оно требует крови, разве
этого довольно, чтобы увлечь и ваш ум? Знакомо ли оно с делом? Изучило ли, подобно вам, его сокровеннейшие тайны? Не
принимают ли кажущееся за действительность? Дав обет богу
открыть сущую правду, которой с мучительным беспокойством ждут от вас люди, пойдете ли вы, судьи, искать вне этого зала роковых впечатлений и веяний, правосудию чуждых?
Нет! Позвольте сказать без лести, я знаю, что мне думать о вас,
– ведь уже восемь дней, как мы знакомы, восемь дней, как,
оставаясь бесстрастными, вы не позволяете ропоту публики
доходить до себя. Даже невольного в таком деле волнения не
испытали вы ни разу и так замкнулись в глубине своего духа,
что, прокурор охотно признает это со мною, ни один жест, намек или звук не изменили вам!
Чего же бояться перед такими судьями! Как бы ни было
тяжело мое бремя, я с чистым сердцем поднимаю его и надеюсь достигнуть предначертанной цели. Вперед! Но прежде исследования фактов, нам предъявленных, спросим, что это за
человек; как о нем думать, чем обрисовать? Пусть это – существо вздорное, себялюбивое и алчное к деньгам; пусть он будет отверженным негодяем, каким его сию минуту заклеймил
прокурор, – доказать, что Поммерэ отравитель, все-таки не
удалось; вы могли говорить красноречиво, могли отнять у него
симпатии всех, но вы не убедили нас, что это преступник.
Да и с такого портрета сколько надо снять красок!
Немало прошло здесь свидетелей; нагромождено немало
показаний в ущерб обвиняемому. Хотя наскоро, а проверим
этот материал.
Поммерэ еще очень молод; ему 33 или 34 года, а его семья
очень уважаема, – все в том согласны. Воспитанный в строгом
начале нравственном, он видел вокруг себя только хорошие
112
примеры. Лишь приехав в Париж, он попал в омут разных увлечений. Впрочем, не станем делать натяжек: в чем грязном и
постыдном провинился он раньше предания суду? Нося благородное имя, он, подобно другим, мечтал о возможности титула; думал, как и представители власти, нами выслушанные, что
происходит от графов де ла Поммерэ. Так уверили его самого,
и вот над его гербом появляется графская корона. Но, когда
требования закона оказались более строгими, когда понадобилось представить данные, удостоверить право на нее, – он не
пошел далее. Такова суетность, в которой не перестают упрекать его; вот подозрительный, сам по себе обманчивый титул,
которым он будто предполагал дурачить людей!
Что же еще? Поммерэ добивался ордена! Один ли он заслуживает порицания? А, например, лица, поощрявшие его
советами в стремлении, которое можно бы, кажется, извинить
ему, разве не виноваты они, в свою очередь? Имея большие
связи, он верил, что подобное отличие получить нетрудно;
стремиться к почестям, хотя бы не заслуженным, разве уж такое дело, которому нет пощады? Справедливо ли карать юношу и за это?
Во всяком случае, проступок отнюдь не настолько важен,
чтобы влиять на решение присяжных сегодня. А между тем
это все, что по поводу тщеславия могли бросить ему в глаза.
Ну, скажут, а его нравственные убеждения? О! Да, понимаю:
в один не прекрасный день он попадает к человеку, величавшему себя очень громко. Прато, маркиз д’Арнецано, опытный
делец, а с ним рядом – прелестная женщина!.. Поммерэ только
33 года; у Прато не хватает денег рассчитаться с Пишевеном – в
их сделке по продаже вина Поммерэ ни при чем – это вполне
очевидно, но он допускает себя разжалобить, и Пишевен берет его в поручители. Следовало ли, говоря строго, добиваться
этого? Пишевену 50 лет; пред ним неопытный юнец, которому
ничего не стоит разбросать свои деньги, и ведь он их действительно бросил!
113
Безупречна ли сделка Пишевена? Затем, когда наступил
срок, обвиняемый понял, наконец, свою неосторожность; уплатив сыну кредитора несколько тысяч франков, он не хотел
вносить остальных.
Пред законом он, разумеется, не прав; но не менее очевидно, что ему довелось поплатиться за другого; требуя уступок,
он прибегает к нехорошему средству и, я первый осуждаю его;
но опять, разве выходка так уж неприлична, что ее нельзя не
рассматривать как деяние позорное? Таков случай с Пишевеном.
Обратимся к делу Гастье. Это врач-гомеопат. Поммерэ покупает у него фирму и вносит часть денег. По его словам, Гастье не исполнил обязательства, и это правда: среди протоколов
следствия находятся два письма, удостоверяющие, что Гастье,
отказавшись от права принимать больных, давал им, однако,
советы. Негодуя, Поммерэ прибегает к мерам, может быть,
не похвальным. Является деловой человек, посредник; Гастье
дают понять, что будут требовать уничтожения договора, ибо
он нарушил условие, им же предложенное. Продавец убеждается и ограничивает свои требования четырьмя с половиною
тысячами франков.
Вот данные, которым еще менее к лицу важность, приписываемая обвинением.
Что бы ни рассказывали, Поммерэ не был исключаем из
общества врачей-гомеопатов; один из них положительно удостоверил это пред вами. Но, напечатав объявление, которым и
вы можете его упрекнуть, он затронул чувства товарищей. Затребовали объяснений, он их представить отказался и тем был
вынужден уйти из общества.
Более тяжким и позорным могло бы казаться следующее:
будучи членом братства взаимной помощи во имя св. Фомы
Аквинского он, говорят, требовал с бедных, не знаю, какуюто вздорную плату за медикаменты. Теперь дело разъяснилось.
Не хочу называть имен лиц, участвовавших в этом печальном
114
споре. Что же именно узнали мы? Бесспорно, что договор обвиняемого с аптекарем Вебером к упомянутому обществу не
относится. Ну, а договор сам по себе так ли недобросовестен,
как полагает прокурор? Вот что произошло. Независимо от
больных братства, Поммерэ имел собственную лечебницу для
бедных; приходили многие, и он давал им рецепты на аптеку
Вебера, о чем подробно рассказал на суде. Мне еще придется к ним вернуться. Каков обычай в лечебницах? За квартиру
платит аптекарь; хорошо ли, дурно, но так делается. Вебер не
захотел подобного обязательства, а нашел выгоднее уступать
с цены каждого лекарства, порознь. Договор безусловно честен, ибо квартира стоила дороже, чем Поммерэ получал от
лекарств. Рассуждая по совести, нет здесь ничего преступного, такого, что могло бы возмутить против обвиняемого, даже
будь негодование уместно на суде вообще.
Стало быть, упреки обвинителя теряют, по исследовании,
всякое значение.
С этим вопросом можно бы и покончить, не будь фактов,
причиняющих нам раны, гораздо более тяжелые.
Говорили об атеистических убеждениях Поммерэ, о плачевном вероучении, им изложенном в духовном завещании и в
особой книге. Очень мало предстоит сказать по этому поводу
мне; не больше прокурора готов я требовать отчета, что думает о религии господин Поммерэ; но я глубоко сострадаю роковой ошибке, которая в эту минуту должна быть источником
сильного горя для него самого.
В этой юдоли плача я не знаю другого утешения, чем то,
которое дает нам вера и сознание, что господь рассудит нас
всех. С моей точки зрения, не заслуживает ничего, кроме милосердия, горемыка, полагающий, что с его жизнью в этом
мире все кончено; повторяю, – а разум прежде сердца убеждает
нас, – решительно необходимо, чтобы гонимые судьбою и в
этой пучине скорбей не заслужившие своей горькой доли нашли бы награду в небесах, а виновные, но счастливые встрети-
115
1
ли бы там кару за благополучие, которого недостойны
. Поммерэ думал иначе. Позвольте же убедить вас, господа, – отныне
вера осенит его! Если не виноват, если, как я утверждаю, он
попал сюда только в силу печального заблуждения, кто его
утешит, кто даст силы перенести такие муки? Не здешний мир,
конечно; ведь ему сейчас говорили, что общественное мнение
негодует, едва заслышит имя Поммерэ; возмущается при напоминании о нем. Не может этого сделать и судебная власть; она
его оправдает, но ведь именно она его преследовала, а преследуя, опозорила. Один бог – верное убежище!
И я вправе думать, что за грозным испытанием, которое
выпало на его долю, глубокая и чистая вера овладеет его душой. Если он еще сомневался в божием бытии, – несчастие
приведет его к милосердному господу!
Вот что следует заметить о прошлом подсудимого. Таким
образом, вы слушали ответ на мрачную картину, изготовленную обвинением.
Будем же справедливы, когда его молодость упрекают кое
в чем, то не надо забывать, что Поммерэ был всегда трудолюбив. Отправленный в Париж почти без средств, он работал и
уже в ранней молодости завоевал медицинскую практику, результаты которой, может быть, преувеличивают, но которая,
без сомнения, имела цену.
Позорных долгов – свидетелей пьяного разгула и грязных
привычек – тоже нет у него.
А его кротость в отношении больных! Разумеется, не позабыли вы и несчастных женщин, которые даже сюда пришли
украсить его свиту? Они явились удостоверить, что это искренний и благородный человек; говорили не только о сердце
и знании, но и о его бескорыстии. Все это мы обязаны записать
ему на приход, и было бы странно выкраивать отвратительное
существо из того, кто им никогда не был; надо судить о лице по
1
Этот прием воздействия на верующих присяжных часто практи-
ковался Лашо в его речах.
116
заслугам и порицать, когда неизбежно; но несправедливо отнимать качества, ему присущие, например, искренность и душевную простоту, которые ни скрыть, ни подделать немыслимо.
Таков был Поммерэ в 1861 году, собираясь жениться. К
этому времени, имейте в виду, господа, приурочено обвинение, навзничь ниспровергаемое фактами, а не словами только.
Не знаю, предлагал ли кто-нибудь моему клиенту жалкие
и постыдные сделки, в расчете на его выгодный брак; не ведаю,
охотились ли за ним скверные люди, ведущие торг женщинами сообразно предложенной цене. Но я хорошо знаю, что,
встретив девушку, он победил ее сам; никто не был ее поставщиком за «приличное» вознаграждение. В точности известно,
как произошла встреча, а если прокурор пренебрегает ее подробностями, да будет позволено мне остановиться на них тем
внимательнее.
Однажды Поммерэ увидел госпожу – это была мать; с нею
рядом шла прелестная девушка, духовное изящество которой,
может быть, еще выше физической красоты.
Бедная женщина! Чем провинилась она перед богом, чтоб
уже на этом свете переживать такое страшное горе. Для нее, по
крайней мере, вы, вероятно, не найдете ничего, кроме сострадания и нежности. Кто ее знает, кто понял величие ее сердца,
тот давно оценил ее изумительную преданность этому человеку; она не сомневается в нем нимало. Да, у господа есть непостижимые тайны, когда столь чистую душу он подвергает
таким суровым испытаниям!
Итак, Поммерэ ее встретил и увлекся; видел еще раз, обратил внимание на себя, а затем был приглашен к ним в дом.
Вызвал отца и через него стал просить у госпожи Дюбизи руки
ее дочери. Спешил ли он со свадьбой, было ли что-нибудь похожее на брачное мошенничество? Может быть, не успели собрать никаких сведений? Наоборот, милостивые государи, прошло восемь или десять месяцев прежде, чем брак совершился
окончательно; справки наводили повсюду; Дюбизи-мать писа-
117
ла, наблюдала, расспрашивала. Утверждают, что она была против этого брака, восставала долго, и если уступила, то лишь
пред категорической волей дочери; это неверно. Но если бы
даже это была правда, она лишь доказала бы, что возможность
разузнать все имелась и что в момент брачного договора положение жениха изучили до тонкостей.
Чем он был на самом деле? Вправе ли мы видеть в нем человека без средств, который, не имея ничего, берет девушку
сравнительно богатую? Какое заблуждение?! Его отец располагал состоянием, которого я не намерен преувеличивать, но
я не вижу надобности скрывать. Местный мировой судья упомянул о недвижимом имении ценой от 40 до 50 тысяч франков;
чего стоит движимость, он не знает. Во всяком случае, думаю,
больше, чем предполагает господин судья. Не все ли, впрочем,
равно! Ведь и в таких средствах лежал залог будущего. Что
же касается сына, то он работал усердно и кое-что сберег; в
брачном контракте никакого подарка отца не значится; стало
быть, объявляя, что владеет суммой около 30 тысяч франков,
Эдмунд Поммерэ говорил о том, что успел сберечь сам и чем
помог ему отец раньше.
Договор заключается, но в нем есть уловка; хотите, чтобы
я первый осудил ее? Порицаю. Действительно, располагая ценностями на заявленную сумму, жених предъявил бумаги, ему
не принадлежавшие. Это дурно. Но он объяснил, почему; мера
обусловливалась требованием самой Дюбизи. На его вопрос,
чего хотите: имения или денег, она, через нотариуса, отвечала,
что предпочитает государственную ренту. Теща Поммерэ была
не без причуд; нам ведь говорили об этом; свидетели показывали... Поместив капитал в иностранных ценностях, обвиняемому не оставалось выхода, как добыть на время у приятеля
французских бумаг, и дело устроилось.
Обман ли это? Если хотите, пожалуй; не говорите только,
что это грязная спекуляция, которую нельзя объяснить ничем,
кроме подлога.
118
Женившись, ла Поммерэ поселяется у тещи, хотя, если верить некоторым свидетелям, она питала к нему глубокое отвращение. Вспомните, однако, что бывали дни, когда, по-видимому, она презирала и свою дочь, а затем обращалась к ней
с любовью и нежностью. Вообще Серафиму Дюбизи знали как
женщину немного странную; у нее было прекрасное сердце, но
очень тяжелый характер; определяясь то тем, то другим, ее отношения к зятю нередко менялись. В моих глазах, факт их совместной жизни – доказательство, что открытой вражды, как
предполагают, не было. Поммерэ мог иметь отдельную квартиру и все-таки не переходил на нее в течение долгих месяцев.
Таким образом, мы вправе значительно сократить натяжки,
которых были очевидцами на суде.
7 октября 1861 г., следовательно, около времени, когда зять
решил завести свое хозяйство, теща заболевает внезапно, и
этой болезни суждено было свести ее в могилу. Беспристрастием прокурора данное событие уже исключено из элементов
обвинения. Поэтому рассмотрим его лишь вкратце. Судьи,
конечно, вы, и за вами же последнее слово; но если не нашел
улик прокурор, где станем искать их мы? Тем не менее окинем
взором происшедшее. Возможно ли допустить, что существовали другие, ныне утраченные, сведения по делу Серафимы
Дюбизи? Мыслимо ли, чтобы долгий, упорный и едва оконченный труд по исследованию смерти Пов был вероятен и по
отношению к теще Поммерэ? Требуйте ответа у фактов, и вы
не найдете ничего; ни одного ценного для обвинения двигателя, который раскрыл бы причины, вовлекшие Поммерэ в это
первое злодеяние.
Вдова Дюбизи отличалась хорошим здоровьем только
внешне, а в сущности давно страдала пороком сердца. Ночью
с 7 на 8 октября 1861 г. у нее вдруг начинается сильнейшая рвота. Зять живет еще здесь, в одной квартире; жена его будит, он
встает и быстро принимает меры, пишет рецепт, к которому
мы сейчас вернемся. Этот рецепт лег в основание обвинения,
119
а, по-моему, он доказывает обратное, прямо свидетельствуя в
пользу Поммерэ. Оказалось, впрочем, что Дюбизи не верит гомеопатической медицине и требует доктора, у которого лечилась когда-то прежде, – Лалуа. Посылают за ним. Кто послал?
Поммерэ? Распоряжение было ли, по крайности, ему известно?
Он говорит, что отправил горничную сам; а если не спорить с
Лалуа, за ним по собственной инициативе явилась знакомая
Дюбизи, госпожа Бюрге. Как бы ни было, врач отказался прийти. Остальное безразлично.
Тогда ла Поммерэ зовет другого медика – Лабушера; не
довольствуясь этим, он посылает за Луазо, доктором, в свою
очередь, чуждым гомеопатии. Наконец, приглашают друга
больной – Бюрге, тоже врача; его показание вы сами слышали. Вместе с Поммерэ они проводят у ее изголовья целую ночь.
Вот вам, стало быть, четыре доктора. Что же произошло далее?
Симптомы болезни не поразили из них никого. Встретив подобный факт, обвинители инсинуируют, что из уст Поммерэ
сорвались будто слова: «У моей тещи холера». Да, он это сказал, но ведь и Лабушер думал одинаково.
Пусть же не кидают мне в глаза, что Поммерэ не мог этому верить, так как холеры в Бельвиле тогда не было. Кому же
не известно, что в нашей столице она свила прочное гнездо?
Эпидемии, конечно, нет, и даже отдельные случаи редки; тем
не менее холера существует. А Лабушер разве не верил в нее?
Не он ли первый на нее указал?
Но, говорят, подсудимый быстро изменил свой взгляд и
чуть не на первом допросе согласился, что его теща умерла не
от холеры. Что может быть проще? Он не присутствовал в последние минуты жизни Дюбизи; был призван Луазо и пустил
больной кровь – средство, позвольте думать, немаловажное.
Тот же Луазо, как единственный свидетель агонии, повествовал о ней подробно; говорил о рвоте кровью, о том, что был
вынужден поставить банки, наконец, что у покойной замечались конвульсии. Из этого прямой вывод, что не холера причи-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]