Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Только один свидетель дал указание противоположное –
это господин Бертран. Только он привел слова, которые, если были произнесены, нельзя в самом деле не признать оскорбительными и дерзкими.
Я говорю: только он, потому что никто, вероятно, не сочтет оскорблением по адресу маршала замечание, сделанное
генералом полку, солдаты которого рассыпались в окрестностях для сбора бурьяна, производя тем явную неурядицу «У
Ахмета больше порядка, чем у нас!» Некоторые поняли такое
замечание надлежащим образом; другие не уловили его смысла и ошибочно приписали генералу слова: «Ахмет действует
лучше нас!», а третьи впали в еще большее преу величение,
утверждая, что он крикнул: «Только один Ахмет и ведет настоящую войну!» – фраза, совсем не лестная для самого
генерала...
Разнообразие показаний по поводу этих слов уже само по
себе не внушает доверия – во всяком случае, здесь нет ни чего
обидного для господина Клозеля лично!
Следовательно, по изучаемому пункту обвинения задача
сводится к двум элементам:
а) столкновению и разговору с Бертраном и
б) встрече и беседе с маршалом.
Встреча и разговор с Бертраном
Я не хочу распространяться об отношениях господина
Бертрана к маршалу Клозелю, потому что мне было бы край не
тяжело допустить у офицера французской армии возмож ность
измены совести в угоду начальству. Но близость Берт рана могла
способствовать возбуждению в нем особой подоз рительности
ко всему, что касалось особы маршала; он ско рее всякого
другого мог ошибочно понять слышанное и воз мутиться им;
наконец, обладая, пожалуй, более ярким воо бражением и недостаточно твердой памятью, он мог исказить слова генерала
91
совершенно невольно. В чем бы, однако, ни таилась настоящая
причина, он, очевидно, извратил событие.
Надеюсь, мне позволят доказать это самым непререкаемым образом.
Но дадим слово ему, а затем уже перейдем к опровержению.
На допросе он изложил обстоятельства дела так:
«25 ноября полковник Буайе поручил мне доложить господину маршалу, что все меры относительно расположения
бивуаком авангарда уже приняты. Доведя факт до сведения
маршала, я был обязан предупредить генерала де Риньи о сборе всей его бригады и об отправлении его самого с двумя эскадронами для рекогносцировки места предстоящего биву ака.
Отдавая мне это приказание, господин Клозель нахо дился на
линии обоза. Немедленно отправившись к бригаде генерала,
которая двигалась в арьергарде, я последователь но переезжал
от центра к правому и левому флангам, разыс кивая генерала,
но безуспешно.
Объезжая вновь с той же целью правый фланг колонны, я
увидел скачущего кавалериста от которого рассчитывал узнать
о месте пребывания господина де Риньи; это оказался он сам.
«Генерал! Я имею передать вам приказ господина маршала», –
начал было я, – но господин де Риньи перебил меня, приказав
молчать и заявив, что ему некогда слушать мои приказания.
Я повторил свои слова, но не имел никакой возможности заставить генерала де Риньи выслушать меня, так как он кричал
громко, кричал, что мы погибли, что арьер гард опрокинут, а
у него не осталось ни пехоты, ни кавале рии, ни артиллерии,
что ему придется потерять теперь, по меньшей мере, двести
человек.
«Маршал, – прибавил господин де Риньи, – ведет себя
по стыдно и бесчестно! Ему наплевать на арьергард, лишь бы
спасти передовые колонны; на меня с правого фланга насе дает
огромное скопище арабов, поджидая лишь удобной ми нуты,
92
чтобы вовсе отрезать нас. Неприятель, сударь, так близко, что
я прекрасно слышу музыку бея!»
В своей брошюре и в рапорте военному министру маршал
Клозель дает отчет об этом разговоре, говоря, что он запи сан
буквально, под диктовку Бертрана. Однако произведе ния маршала не сходятся в контексте с приложенным к делу письменным объяснением его адъютанта. Так, в них не ока зывается
весьма странного, но достойного быть упомянутым выражения генерала, что «у него не осталось ни пехоты, ни кавалерии,
ни артиллерии».
Взамен того у маршала встречается фраза, которой нет
в письменном показании, хотя сама по себе она имеет столь
важное значение, что ее никак нельзя было пропустить: «Нам
остается один исход: бросить весь обоз и отступить как можно скорее, моя кавалерия в совершенном беспорядке, и я, положительно, не могу собрать ее». Как же поверить всем этим
повествованиям, если они расходятся в таких серьезных вопросах?
Но больше всего ниспровергается показание господина
Бертрана своим внутренним неправдоподобием, полнейшей
невозможностью своей.
Как?! Генерал сказал, что его арьергард опрокинут, что он
может потерять до двухсот человек убитыми, что кавале рия
рассеялась, и он не знает, как собрать ее, что у него нет, наконец, ни пехоты, ни кавалерии, ни артиллерии! Да где же тут
здравый смысл, господа?! Что же в таком случае остава лось у
него? Все это абсолютно неверно и немыслимо!
В нескольких сотнях шагов арьергард двигался в стро гом
порядке! Он даже не подвергался нападениям неприя теля!...
Возможно ли, чтобы генерал без всякой необходимо сти начал
обвинять себя самого, навязывая своей бригаде поражение,
которого не было, да и не предвиделось? Допус тив справедливость выражений, приводимых Бертраном, на до признать
их автора, очевидно, сумасшедшим. А при та ких условиях де
93
Риньи подлежал немедленному отрешению от должности, но
никак уже не преданию военному суду! Эти слова не могли
иметь места и, я утверждаю, никогда не произносились! Благоволите заметить и следующее: если бы генерал оказался в
ненормальном состоянии, то, разумеется, это заметили бы и
другие, кроме господина Бертрана. К ко му бы ни обратился
он тогда, всем пришлось бы выслушать те же галлюцинации
больного. Однако ничего подобного не усматривается. Так, оставляя свою бригаду, генерал хладно кровно изложил полковнику Корбину причины, которые по будили его отправиться на
поиски маршала, не отвечающего на посылаемые через офицеров запросы. Вслед за тем он совершенно спокойно разговаривал с полковником Пти л’Отеривом, проезжая мимо его полка.
Господин Верной слышал этот разговор целиком и не заметил
у де Риньи ни какого волнения. Он не забыл, правда, выражения опасений, что в случае внезапной атаки Ахмета мы могли
бы потерять от двухсот до трехсот убитыми, но прибавляет
далее: «Кроме этих слов, все приписываемое генералу – чистейшая выдумка». Полковник Дюверже разговаривал с генералом почти перед его встречей с Бертраном и не слыхал от него
никакой бессмыслицы. То же было и с другими офицерами,
которые имели с ним дело во время его двадцатиминутной поездки. Наконец, он беседовал с самим маршалом, и последнему
от нюдь не довелось выслушивать нелепостей, навязываемых
де Риньи Бертраном.
Теперь пусть названный свидетель сам опровергнет свое
показание.
Вы знаете, что до встречи с генералом он направился к его
бригаде, составлявшей арьергард, и «последовательно переезжал от центра к правому и левому флангам», – иначе говоря, объехал весь отряд. На обратном пути, минут через пять,
встретив генерала и услышав: «Мой арьергард опроки нут; у
меня не осталось ни пехоты, ни кавалерии, ни артил лерии»,
– он не счел нужным заметить ему: «Успокойтесь, генерал! Я
94
всех видел на своих местах, в полном порядке и в совершенной
безопасности!» Наоборот, господин Бертран до носит маршалу
об опасениях, в неосновательности которых он убедился собственными глазами, и передает слова, бес смысленность которых для него столь очевидна!
Этого допустить невозможно, обыденному здравому разумению претит оно!
Но не здесь только горе показаниям Бертрана. Во время
судебного следствия он заявил вам, господа судьи, будто бы
полковник Дюверже, начальник штаба отряда, сказал, между
прочим: «Господин де Риньи обесчестил себя, он свой мун дир
опозорил!...» – выражения настолько серьезные, что их не бросают на ветер. И что же? Полковник Дюверже по дол гу совести
и чести, под присягой удостоверил, что эти слова никогда им
не были произносимы!
Имея налицо только два противоположных заявления, я
счел бы долгом отметить: вашей мудрости, господа, принадлежит решение вопроса, кого из свидетелей предпочесть, смотря по тому, на чьей стороне оказывается перевес в твердости характера, зрелости лет, служебном положении, словом,
по всем данным, определяющим степень доверия к человеку.
Но господин Дюверже имеет за собой то громадное преимущество, что его показания опираются на непреложные фак ты.
Так, бесспорно, что утром 26 ноября именно он убедил маршала предоставить генералу де Риньи право командова ния бригадой, только что отнятое. Мог ли Дюверже просить об этом
для лица, опозорившего, по его же мнению, свой мундир и запятнавшего воинскую честь?!
Что же? Никто не возражает теперь?!
Далее, чем объяснить, что Бертран вспомнил об этом
фак те только на суде, а в письменном показании на предварительном следствии не упоминал? Правда, он самоуверенно
заявил в этих самых стенах, что, по всей вероятности, прото-
95
кол его допроса искажен; справка с подлинником, за собственноручной его подписью, немедленно разрешила загадку и
по этому новому с его стороны обвинению, которое не хочу я
называть по имени.
Покончим же на этом с показанием господина Бертрана!
Встреча и беседа с маршалом
Нет ни одного постороннего лица, которое слышало бы
целиком весь разговор; первым и единственным свидетелем
оказывается сам маршал Клозель. Обратимся к нему.
В донесении военному министру он не высказал по этому
поводу лично от себя ничего определенного; изложив, почти
дословно, рапорт Бертрана, он, по какому-то странному упущению, ограничился замечанием: «Генерал де Риньи повторил мне самому часть из всего, ныне доводимого к вашему
сведению».
Но что же именно? Преступные или совершенно невинные речи, оскорбительные или безразличные выражения? Об
этом стоило поговорить... И я отказываюсь уразуметь обвинение, которое взамен прямого исчисления фактов скрывается
в ту мане общих мест, не уясняя равно ничего и ускользая от
вся кой проверки.
Показаниями свидетелей, слышавших отдельные части
разговора, не установлено никаких признаков обиды маршалу; вот почему я ограничусь результатами допроса господина
Шасслу-Лоба, как человека, находившегося в положении, наиболее независимом от обеих заинтересованных сторон.
«Если только память не изменяет мне, – свидетельствует
он, – генерал де Риньи сказал следующее: «Убедительно про шу
вас, господин маршал, приостановить колонну; она дви гается
в совершенном беспорядке! Ахмет на правом нашем фланге идет сомкнутым строем и грозит атаковать нас». Я не утверждаю, что было именно произнесено «грозит», и не стану
96
отрицать, что генерал употребил слово «может»... Не буду также настаивать, что генерал не прибавил ничего более; но мне
удалось слышать только вышеприведенные сло ва, и это вполне
понятно, так как за топотом наших лошадей трудно было разобрать остальное».
Иное доказательство. Допустим, что генерал де Риньи обладал горячим характером и, получив недостаточно заботливое воспитание, мог себе позволить резкое обращение к начальнику; но разве в лице маршала не было такого высокого
лица, одно присутствие которого напоминало бы о чувстве
долга и приличия?
Наконец, любое сомнение исчезает, когда вникнем в об раз
действий маршала. Для нас – это лучшая улика защиты. Очевидно, что если бы кто-нибудь из подчиненных позволил себе
неприличную выходку, маршал немедленно привел бы его к порядку, если не во имя себя лично, то ради положе ния, которое
занимал, это было его правом и вместе обязан ностью. На деле
же оказывается, что он не только не прибег нул к дисциплинарному взысканию, но даже и не сделал го ворившему замечания.
Вечером того же дня, беседуя с Мортемаром об истекших событиях, он вовсе не упоминает о де Риньи. Мало того, поручает генералу начальство над лаге рем в течение ночи. Затем
в двух приказах трактует о пре ступных советах и коварных
инсинуациях, не говоря об ос корблениях ни слова. Значит, вот
еще схема, изобретенная вновь и гораздо позже.
Не ясно ли, что по этому направлению генерала упрекнуть
было не в чем?!...
Четвертый пункт
«Ропот перед лицом неприятеля с целью произвести панику и беспорядок в войсках».
Кто его слышал, этот ропот? Никто. Где он произвел панику и беспорядок? Нигде!
97
За все время обвиняемый сказал офицерам лишь несколько слов, характер и смысл которых уже достаточно выяснен.
Немногие только свидетели заявляют, что иные фразы могли быть услышаны войсками и ранеными, прочие настаива ют
на невозможности факта за дальностью расстояния.
Кому верить?
Лучшим способом раскрытия истины было бы привлечь
к следствию хотя нескольких солдат, до которых будто бы донеслись слова генерала. Но ни маршал, ни его сторонни ки не
могли назвать никого. Стало быть, по указанному обвинению
не нашлось ни единого свидетеля в целой армии!
Как бы, однако, ни было, я предполагаю, что рядовые слышали говорившееся: «Мы отступаем беспорядочно! Ахмет
ведет свои войска гораздо лучше; он может напасть в любой
момент, и у нас быстро окажется недочет штук в двести отрезанных голов!...» Что? Подобные речи могли бросить па нику
и беспорядок в наши войска?! Сказать французскому солдату:
«Неприятель близко и может напасть на нас» – значит перепугать его?! Мне ли оспаривать и это перед вами, господа? Такие
речи могут иметь только один исход: «По местам! Сомкнись!»
Кто придает им другой смысл – не по нимает француза!...
Пятый пункт
Говорилось ли что-либо против маршала после 26 ноября?
Такого отдела нет в обвинительном акте; он был формулируем только господином Клозелем. Но в процессе он име ет
громадное нравственное значение. И действительно, раз маршал соизволил отменить свой первый приказ, появление второго могло быть оправдано лишь по мере возникновения новых упреков. Господин Клозель так хорошо понимал это, что в
рапорте военному министру выразился следующим об разом:
«Вслед за тем генерал де Риньи, будучи далек от сознания
всего, что я сделал для него, во имя его дяди и ради памяти
98
его брата, министра, – я вынужден это сказать, – продол жал
сплетни, готовые деморализовать целую армию, понизить мужество и самоотвержение в ее руках; тогда явился мой приказ
от 29-го числа».
Так вот мотив появления этого ужасного приказа!
И тем не менее маршал не мог выставить ни одного свидетеля, который бы слышал, я не говорю уже – преступные
речи, нет, хотя бы одно нескромное слово после 26 ноября! А
между тем соответственный вопрос задавался 92 свидете лям!
Правда, господин Бертран категорически заявил о дошедших к нему слухах относительно разговоров позже 26-го числа, ссылаясь в данном случае на господина Мелькиона д’Арка,
майора Перрен-Соллье и полковника Дюверже. Но господин
Мелькион д’Арк разъяснил неправильность такой ссылки,
удостоверив, что ему не приходилось видеться с ге нералом со
времени его отъезда из Алжира вплоть до воз вращения в Бону,
то есть в течение всей кампании, а госпо да Перрен-Соллье и
Дюверже засвидетельствовали, что они ровно ничего не слышали от генерала; следовательно, и пере давать Бертрану им
было нечего.
Подобным же образом господа Бэхиес и де Дрэ сосла лись
было на господина де Рансэ, будто бы рассказывавшего им о
речах генерала после 26 ноября, но де Рансэ самолично показал на суде, что к нему доходили лишь слухи.
И вот на такой-то шаткой, болотистой почве, где нет никаких следов, ни одного признака достоверности, имя храброго офицера предано было ненависти и презрению Франции
и Европы! Все низводится к сплетням, к пресловутому «говорят»– иначе к таким ничтожным поводам, на которых не решились бы основать мало-мальски серьезной меры даже в частном быту!
Таким образом, в силу роковой и беспримерной случайности, рапорты и описания маршала Клозеля переполнены
ошибками в похвалах не менее, чем в порицаниях; в обозна-
99
чении мест, как времен и событий; среди ближайших фактов,
равно как в цифрах и расчетах...
Приведу лишь несколько примеров:
Генерала де Риньи, во-первых, – самый тяжкий и пла-
чевный!...
Но рядом с ним не видели мы разве, как храбрый 62-й полк
нагло старались представить как толпу мародеров? А разве
господин Бод, в свою очередь, не обвинялся в недо статке мужества и в предложении бросить обоз? Его ли не
вынудили
прибегнуть к опровержению такого упрека слова ми самого же
обвинителя, а именно воспроизведением пись ма к военному
министру, в котором главнокомандующий африканских войск
собственноручно восхвалял господина Бода среди невоенных
лиц, отличившихся в течение кампа нии мужеством и твердостью? Припомним далее, что госпо дин Ториньи выставлялся
руководителем атаки, которая на самом деле была ведена полковником Корреаром и лично ге нералом де Риньи; то же великодушие, в ущерб старшим офицерам полка африканских егерей, проявилось и в пользу совершенно постороннего офицера,
состоявшего для поруче ний при герцоге Немурском, господина Шабанна, который для будущей карьеры имеет за собой
пока лишь известную военную фамилию и все условия, чтобы
поддержать ее блеск; но этот офицер, со скромностью и прямотой, делающими честь его характеру, сам отверг на допросе
такие ему навязан ные официальным рапортом заслуги. Атака,
приписываемая господину Ториньи, происходила 22-го числа,
но маршал по чему-то считает ее 23-го числа. Все штурмы Константины с высот Кудиат-Ати направлялись против ворот Баб-эль-Уэд, маршал же относит их к воротам Баб-эльРахбет! На плане отступления 25-го числа, составленном по
приказанию мар шала и приложенном к его рапорту на имя военного минист ра, а равно и к следственному делу, каждый интервал меж ду соседними частями войск показан гораздо больше всего действительного протяжения целого корпуса. В
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]