Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
Продолжаем. Все, что происходит на следующий день, не
имеет важности. Поммерэ является в 8 часов утра. Зачем? Потому что накануне вечером он оставил Пов нездоровой. Он не
дает ей никакой помощи. А что бы вы сказали, если бы он рискнул ее лечить? Стали бы, конечно, уверять, что он прибавил
еще яду к тому, который дал накануне. Нет, даже по-вашему,
он не предлагает ей ничего больше, но желает знать ход болезни. Но не лечит, потому что она пользуется советами другого.
Ему было известно, что Годино не видел опасности неминуемой. Он утверждает далее, что, по словам больной, уход за ней
соседки Делетр признавался достаточным. Это, конечно, не
факт, а лишь мнение, и я на нем не настаиваю.
В 2 часа Поммерэ возвращается. Обвинительная власть
догадывается, что он приходил с двойной целью: убедиться в
последний раз, что несчастная не проживет и нескольких часов, а затем чтобы отправить письма на почту. Таким образом,
прокурору неизвестно, что, как бы ни был опытен человек, он
не может рассчитать период действия яда с точностью; прокурор забывает о другом направлении, что обвиняемый мог
находиться подле больной. Будь он гнусным отравителем, как
говорите вы, Поммерэ, ради соображений, вами же указанных,
и дабы обеспечить себя от малейшей опасности, придумал бы
способ остаться. Имея в виду помешать этой женщине говорить с кем-либо, он, разумеется, не ушел бы, а доктору Годино
мог бы сказать: «Я не хотел ее покинуть; придя сегодня утром
и застав одну, я решил ожидать вашего прибытия. Ее состояние беспокоит меня». Он мог рассчитывать, что под его давлением Пов не обмолвится ни пред кем... Между тем он уходит,
оставляя ее в ожидании врача одну, не беспокоясь нимало и
не обнаруживая никакого желания подстерегать ее беседы,
ибо никакой для себя опасности отсюда не ждет. Не здесь ли
истина, господа? Разве мои доводы противоречат здравому
смыслу? Совершив преступление и имея полную возможность
не покидать своей жертвы, он удаляется и без страха уступает
161
свое место другим, когда первая нескромность может его погубить!
Вечером он приходит снова. За что упрекают его в этот
момент? За холодность и безучастие. Упреки идут от девушки
Гюильманд! В состоянии ли она разобраться среди ощущений,
которые может человек пережить у смертного одра любимой
женщины? Будучи совершенно неопытной, она принимает
крики и слезы за доказательство истинного горя; ей неизвестно, что немая печаль – самая глубокая. Поммерэ – врач и по
своей профессии не один раз видел смерть; подойдя к умершей, он старался определить, точно ли жизнь навсегда покинула это бедное создание. Когда он стал расспрашивать о ее
последних минутах и когда высказал, что падение с лестницы,
которому верил, могло иметь некоторое влияние, ему возразили, что падения не было. По-видимому это его удивило. Что же
отсюда следует? Где связь между этим фактом и отравой? Какое
заключение возможно? Вернувшись домой, он пишет Демиду,
но мы знаем, что было послано и другое письмо – брату госпожи Пов. Стало быть, первым его помышлением была отнюдь
не нажива; он имел в виду укрепить за детьми долю капитала,
которую для них предназначил. С какой стати писать в Гавр
господину Тестю, если не для того, чтобы дать ему сведения и
разъяснения, которые могут быть ему полезны?
Соображая изложенное, я имею право сказать, что наличность целого ряда элементов оправдательного приговора теперь достаточно обоснована, а именно: в самый разгар
притворства Юлия Пов была тяжело больна, рвота открылась гораздо раньше болезни мнимой, она страдала воспалением кишок и подвергалась серьезному лечению; невозможно допустить, чтобы человек, которому она не верила,
– свидетель Лире убеждает в том, – мог заставить ее принять
яд; она не могла быть обманута Поммерэ, а если бы выпила
что-нибудь из его рук, то сказала бы о том подругам и врачу
Годино.
162
Что же остается за этим? Мнения сведущих людей. Их
надо рассмотреть внимательно.
Позвольте уверить вас, это очень легко. Да будет господину прокурору положительно известно, что о почтенных людях
я не изменяю мнения сообразно с тем, годится ли их экспертиза обвинению или защите, а потому утверждаю, что господин
Тардьё, которого я называл знаменитым ученым, остается в
моих глазах таким же сегодня и справедливо почитается одним
из величайших медицинских авторитетов. Занимая выдающееся место в науке, этот человек был бы замечательным повсюду,
и, не будь он первоклассным врачом, он стал бы красноречивым оратором. Его слово грозит защите такой же опасностью,
как и его знания, и он это ясно показал нам. А когда ему случилось впасть в противоречие с Клодом Бернаром, Тардьё был
настолько ловок и хорошо подготовлен, что, со стороны могло
представиться, будто они совершенно согласны между собой.
Воздавая ему долг удивления, я ставлю господина Тардьё достаточно высоко, а он, в свою очередь, уважает меня в такой
мере, что едва ли может усомниться, гожусь ли я оспаривать
его взгляды и должен ли я принимать их на веру. Он слишком
знаменит и добросовестен, чтобы уразуметь свою способность
ошибаться и не препятствовать своему другу – защитнику обвиняемого почтительно заявить и доказать то, что имеет большую цену в глазах суда.
Кто такие остальные эксперты? Господин Руссен молод, но
человек с будущностью, он прошел школу господина Тардьё,
принимал участие в его важнейших трудах, и это принесет ему
пользу. Далее были выслушаны необычайные умы, призванные вами, господин прокурор; они, бесспорно, идут во главе
знания. Присоединяясь к тому, что сказал обвинитель о господине Клоде Бернаре, я обязан заметить, что это ученый, из-за
которого нам завидует целый свет. Это воплощенная физиология, один из тех избранных, кто всего лучше постиг тайны,
которые всемогущему господу было угодно сделать наиболее
163
непроницаемыми. Воздаю ему одинаковую с вами хвалу и не
замедлю обосноваться на нем.
Мы видим здесь же и скромного ученого господина Вюльпиана, который, усердно работая, делает, в свою очередь, изыскания в науках прикладных.
Наконец, вы слышали уважаемых профессоров из Альфора, одинаково полезных и для меня. Жалею искренне, зачем они
раздражаются нареканиями, им совершенно чуждыми. Стоило
припомнить историю 1814 года и следующий факт, найденный
мной в одной книге: «Тогда жители Сент-Жермена в Париже
питались мясом лошадей, павших от сапа. Никаких последствий отсюда не произошло. Кони приходили из Альфора».
Удивительная вещь! Именно господин Тардьё просветил меня
в этом отношении, хотя, разумеется, нимало не желал оскорблять училище в Альфоре. Но вот с чем я не могу примириться,
это с довольно суровыми упреками обвинительной власти по
отношению к господину Геберту, ученому, быть может, более
скромному и не столь возмужалому, как прочие, но это превосходный человек и по заслугам имеет цену в науке. Геберт
– не первый встречный, и мы его пригласили сюда не за недостатком других. А так как ни прокурор, ни я не любим темных
намеков, то на этом пункте я буду столь ясен, как моему противнику понравится. Занимая положение, всякому известное,
господин Геберт давно уже работает по настоящему делу. Он
– врач, это лишь звание, но он также главный фармацевт клиники, то есть госпиталя при медицинской школе. Кажется мне,
что подобное место дают не иначе как путем соревнования.
Следовательно, этот фармацевт ученый, и прокурору нельзя
от него избавиться простой кличкой: «Ваш аптекарь!»
Бывают и аптекари, оказывающие большие услуги знанию. Прибавлю, ибо его хотели сделать таким маленьким, что
я прошу позволения не возвеличить его, а лишь напомнить его
титулы: он товарищ председателя политехнического общества,
которое известно всему ученому миру, в Париже есть другое
164
общество, фармацевтов, в котором он секретарь. Признаю,
что в судебном заседании он говорил похуже господина Тардьё и что ему не дано таланта выражать в одном слове многое
или бить своего противника наповал речью, с первого взгляда,
очаровательной, даже притворной. Но что касается гипотезы,
будто он пришел сюда изложить показание, чуть не заранее условленное... А! Вправе ли обвинитель, сам деятель безукоризненный, бросать столь тяжкий упрек порядочному человеку,
который, если может ошибаться, то, как и другие, лишь с добрым намерением!
Вот что я имел сказать о своем ученом. Да будет же позволено мне надеяться! Не верю я, как, по-видимому, убежден
прокурор, что господин Геберт убит в ваших глазах на месте.
Нет, он храбро сражался, и если, может быть, его заключение
не из самых блестящих, то в дальнейшем исследовании мы
увидим, так ли он не прав, как хотят уверить, и с нас будет довольно.
Изучим же, господа, мнения врачей. Их несколько. Одно
принадлежит исключительно доктору Тардьё; другое – ему и
Руссену. Произведя вскрытие, господин Тардьё не нашел перемены ни в сердце, ни в других органах, и тогда, вместе с Руссеном, обратился он к химическим опытам, а равно к исследованиям на животных. Я к ним перейду сейчас.
Где вывод из факта, что на теле Юлии Пов не было повреждений? Мыслимо ли указать причину смерти? Доктор Тардьё лично вынужден признать, что никакое заключение невозможно. Сам по себе, то есть вне данных,
предыдущих и позднейших, такой осмотр не мог иметь в
медицинском отношении никакой цены. Напоминаю вопрос, предложенный мной господину Тардьё: «Когда вскрытие
не дает причины смерти, надлежит ли предполагать убийство или, в частности, отравление?» Ученый доктор отвечал:
«Нет». Умоляю господ присяжных заседателей не забывать
этого!
165
Вот обширные работы по анатомии, от чтения которых
избавляю вас. Но я обязан сказать: наука убеждает, что врачи
нередко бессильны найти повреждения организма, способные
мотивировать смерть, даже в случаях, когда она прямо обусловливается нормальным путем. Прибавлю, что при кончине
женщин беременных подобные затруднения возникают чаще,
нежели за отсутствием этого условия.
Вот, далее, свод наблюдений знаменитого человека, потерю которого мы будем оплакивать всегда, – господина Шомеля.
Данные, им собранные, открывают воочию, что естественная
смерть иногда наступает помимо внешних следов.
Таким образом, если в протоколе вскрытия мы не находим
объяснений, почему нет на теле Пов признаков травматических, – исходное положение Тардьё решительно не может остановить вас.
Но, возразят мне, сведущие люди производили опыты и
пришли к определенному выводу. Заметьте же, с другой стороны, господа, что в настоящем деле эксперты вели себя как
ученые и в то же время, да позволят они мне не скрывать этого,
почти как прокуроры. Впрочем, они сами того не отрицают.
Заключение сведущих людей должно в действительности происходить так. Вы даете врачу труп; вскрыв и осмотрев,
он излагает результаты. Или, приняв вещество, подлежащее
химическому исследованию, он производит опыты и, собрав
данные, представляет их вам. В процессе, нас занимающем,
эксперты усердно поработали над трупом, хорошо произвели
химический анализ, но, как сами признают, не здесь, а в протоколах предварительного следствия нашли они дополнительный материал для своего убеждения. Сказанное в такой мере
справедливо, что экспертиза оканчивается как обвинительный
акт. Я там читаю следующее:
«Мы не исполнили бы задачи, если бы, разыскивая присутствие яда в извержениях Пов и во внутренних органах ее
трупа, не провели бы исследования отравы до симптомов, ис-
166
пытанных умершей, и к повреждениям, обнаруженным вскрытием...
Многочисленные показания, собранные следователем,
переписка вдовы Пов, советы и рецепты нескольких врачей
снабжают нас в различных направлениях драгоценными разъяснениями и, совершенно ознакомив с делом, дают средства к
положительному выводу».
Отсюда ясно, что с целью прийти к заключению, эксперты не ограничились фактом, что они – врачи; нет, они берут
следствие, читают письма, изучают притворство мнимой болезни, оценивают свидетелей – словом, весь материал дела и
лишь путем таких элементов, медицинской науке чуждых,
приобретают возможность изложить свой взгляд на вопрос.
Прошу извинения у экспертов, но это дело не их, а прокурорского надзора, который исполняет свою задачу хорошо
и без посторонней помощи. До сих пор мы все думали, что
эксперт – человек науки, что ему ничего по делу неизвестно,
кроме данных этой же науки, что свидетельские показания к
нему не относятся, что не он призван оценивать переписку и
что, наконец, будучи обязан осмотреть труп и произвести химические опыты, он за их пределами никакого мнения иметь
не может. А если, наоборот, дабы прийти к известным соображениям, такому лицу необходима вся следственная масса,
судьями которой являетесь одни вы, то это уже не эксперт, а
судья, который произносит приговор раньше вас! Я почтительно заявляю: мне здесь случилось видеть впервые, как сведущие люди, предупреждая присяжных заседателей, заключают о фактах, им, в сущности, недостаточно известных. И вот
почему не могут они располагать надлежащими сведениями.
Очевидно, что в делах уголовных судебные прения имеют некоторую важность. Показания свидетелей видоизменяются, а
объяснения сторон в заседании преобразуют самую физиономию дела. То или иное непостижимое письмо лишь по специальном изучении приобретает истинный смысл. На этом осно-
167
вании я имею право удивляться и заметить: любой вывод был
настолько труден, что ученые и уважаемые эксперты пришли в
замешательство и что из своей науки положительного мнения
они почерпнуть никак не могли. Свой труд они построили не
на одной науке, а на совокупности элементов судоговорения.
Их доклад, как явствует из вышеизложенного, носит в самом
себе доказательство темноты и спутанности процесса.
Как бы, однако, ни было, они сказали, что думают...
Надлежит, стало быть, формулировать их взгляд. Его вы
знаете, но именно теперь настала минута преклонить сюда все
ваше внимание.
Эксперты говорят: «Утверждаем положительно, что госпожа Пов умерла отравленной и что весьма вероятная причина смерти – дигиталин».
По моему крайнему разумению, этот вывод как в первой,
так и во второй половине не имеет оснований, а смерть Пов от
яда удостоверена не лучше, чем самое отравление дигиталином. Запомните твердо, что на гипотезе, предусмотренной обвинителем, я не останавливаюсь ни на минуту; прокурор уверял, будто защита скажет вам: «Пов отравлена, но где данные,
виноват ли Поммерэ?» Да, я, конечно, мог бы настаивать, что
самый принос яда не доказан, и мне было бы нетрудно отвергнуть эту улику, но я не хочу ограничиваться ею. Рассчитываю
достигнуть цели вернее, если удостоверю пред присяжными:
«Сведущие люди не доказали самого факта отравления».
Посмотрим, в самом деле, что говорят они.
На трупе – ни одного повреждения, которое указывало бы
на яд, в органах, из трупа взятых и анализу подвергнутых, –
равным образом ничего! Никакого минерального яда! Яда же
растительного, они сами говорят, открыть невозможно.
Через экстракт из органов Пов произвели опыт над собакой. Жи в отн ое не у ме рл о – э то б ес с по рн о. Один из
вас, господа, спрашивал, почему исследования не повторили. А между тем экстракт имелся в достаточном количестве;
168
что же касается жизни собаки, то, как бы ее не ценили, она
едва ли достойна того же уважения, как честь человека! Тем
не менее второго опыта не было. Факт налицо: от чего бы ни
умерла женщина и с какой точки зрения ни стали бы смотреть
на ее желудок и внутренности, их выжимка была дана собаке
– и без последствий! Животное, допустим, хворало... Но было
ли отравлено? Кто это может сказать? Раз собака осталась в
живых и вскрытию не подвергалась, нельзя было изучить состояния ее сердца, легких и других частей ее организма. У нее,
говорят, была рвота. Еще бы! Ведь ее накормили содержимым
трупа, разлагавшегося 15 дней! Там, конечно, развилось гниение, вполне достаточное, чтобы причинить тошноту собаке. С
другой стороны, мы столковались вот на чем: если ввести чтолибо испорченное, разлагающееся в желудок, то иногда это может остаться без результата, ибо желудок – орган, достаточно
сильный, чтобы охранять себя от вредных начал гниения. Но
если надрезать лядвию животного и впрыснуть гнилую материю туда – разрушение, даже смерть явится непременно. Так
поступили с другой собакой. Не проглотить часть внутренностей Пов заставили животное, а ввели гниющую субстанцию в
живое тело. Это мог быть яд растительный или минеральный,
или, наконец, трупный; неизвестно ничего. Но вам сказали,
что на другой день собака имела прекрасный аппетит и уже не
хворала! Здесь, во всяком случае, нет улики против Поммерэ.
Именно по поводу этих объяснений так дурно отнеслись
к бедному господину Геберту. Желая указать разницу между
дурной пищей – гнилым продуктом, поступающим в желудок,
и уколами, делаемыми с той же целью на теле, он рассказал
следующее: «Некогда в Альфорском ветеринарном институте
лошади падали от сапа; ближайшие крестьяне ели мясо и не
заболевали». Отсюда страшная суматоха: ...Геберт оклеветал
профессоров Альфора, они, дескать, не способны угощать, таким образом, своих соседей! О, я отлично понимаю, это действительно невиданный, чудовищный случай. А между тем это
169
факт, хотя и происшедший в дурные времена! Когда есть роскошный бифштекс, никто не тронет палой конины, но когда
нет иной говядины, едят, что найдется под рукой. Союзные армии, которых, разумеется, мы не были обязаны кормить изысканной пищей и в обозе которых находилось много больных,
ели таковых за недостатком чего-либо лучшего. Около того же
времени, заметьте, в 1814 году по распоряжению начальства
Альфорской школы 200 или 300 больных сапом и чесоткой лошадей были убиты в Сент-Жермене, а окрестные жители их
поели.
Сказанное мы узнаем из книги господина Тардьё «Лексикон общественной гигиены», том I, страница 427: «По-видимому, мясо больных лошадей не отличается от мяса здоровых. В
эпоху нашествия союзников 300 армейских коней, одержимых
сапом, были приведены в Сент-Жермен, близ Парижа, и убиты,
в течение нескольких дней они служили пищей бедным города,
причем эти последние не потерпели никакого ущерба в здоровье. Немного позже случилось то же самое: профессора Альфора отправили в Венсенский лес и приказали убить там большое количество лошадей, пораженных сапом или чесоткой.
По мере того как их приводили, крестьяне соседних деревень
съедали их; никакой болезни между ними не обнаружилось».
Итак, упомянем просто: это происходило в 1814 году. Факт
сообщается, впрочем, не одним Тардьё; доктор Леви, человек
замечательный, говорит больше. Я прочитал выдержку из Тардьё только потому, что она короче и ближе к делу.
Стало быть, надо признать, что заблуждение Геберта отнюдь не так велико, а между тем оно возмутило Альфорское
училище все целиком, и люди, вполне серьезные, говорили мне,
«Вы призвали человека, которого считают ученым. Как же мог
он утверждать, что больными лошадьми кормили соседних
жителей?» Я отвечал: «Он сказал правду. Когда нет лучшего,
едят то, что имеют. Геберт передал событие, доверяя господину
Тардьё».
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]