Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Судебные речи французских юристов
.pdf
на смерти. Поммерэ ошибся в диагнозе, но заблуждался и Лабушер; Серафима Дюбизи могла скончаться от другой болезни,
но отсюда все-таки нельзя извлечь против Поммерэ ничего.
Где же улики? Уж не в том ли, ненароком, разговоре, который вел подсудимый? Взывая сейчас к вашей памяти, прокурор говорил: «Бесспорна фраза Поммерэ к свидетелю Луи:
«Я рад, что не лечил своей тещи в ее последнюю болезнь!» Но,
если даже он это сказал, вправе ли мы заключить об отравлении? Разве непонятно, что, когда близкий человек погиб в таком состоянии, доктор может радоваться, что уморил не он и
что никто не скажет, будто он лечить не умеет? Другой медик в
таких же обстоятельствах, думаю, вел бы себя точно так же. Не
ясно ли, что упомянутый разговор для обвинения совершенно
безразличен.
Он, далее, будто бы выразился перед Юзаном: «Моя теща
отравилась». Ничего подобного не было, удостоверяет сам
Юзан. Правда, по словам Матиаса, эту фразу передал ему тот
же Юзан, но последний возражает так: «Поммерэ не говорил
ее; вывод, что госпожа Дюбизи лишила себя жизни, принадлежит мне. Когда во время нашей беседы Поммерэ, между прочим, воскликнул: «Это ужасает меня!» – я приурочил его слова
к моему предположению о самоубийстве». Значит, господин
Юзан навязал собственную форму первой мысли, которая ему
понравилась; очевидно, с другой стороны, что из уст Поммерэ
не было даже намека. Таким образом, опять и всецело испаряется еще одна улика.
Обратимся к рецепту. Серафима Дюбизи, говорят, умерла
вслед за приемом дигиталина, а в ночь на 10 октября Поммерэ
затребовал из аптеки 10 сентиграммов именно этого яда и 25
сентиграммов солянокислого морфия. Обвинение утверждает,
что рецепт был прописан с явной целью убить больную. Но
ведь подсудимый обратился в аптеку Лабенвиля, соседа и друга вдовы Дюбизи, у которого она сама брала лекарства. Глядите
же! Судите по здравому смыслу: когда хотят добыть средство,
121
причиняющее неизбежную смерть, разве так берутся за дело?
Если Поммерэ действительно имел страшный умысел, ему
приписываемый, как мог он пойти туда, где его изобличат непременно? Внезапная смерть, очевидно, не могла не возбудить
подозрений; и действительно были разные слухи, роптали
многие. Что стоило аптекарю сказать, в свою очередь: «Знаете
ли, от чего она умерла? Ее отравили, вот рецепт ее зятя!» Пораскинем же умом и спросим себя, возможно ли, чтобы рассудительный человек, предположив совершить убийство, обращался к лицу, которое обязательно донесет на него!
Нет, господа, не так; необходимо другое объяснение. В
этих обстоятельствах Поммерэ вел себя, как всегда. У него
плачевная страсть собирать для опытов всевозможные яды.
Один ли я, в интересах защиты, говорю это? Не припоминаете ли показания Руссена? При обыске в его кабинете найдено от семи- до восьмисот медикаментов, по большей части способных причинить смерть, и в количествах, очень
значительных. Факт бесспорен. Порицайте его; скажите, что
подобный образ действий – ошибка немалая; я сам в известной мере готов подчиниться вашей точке зрения; но мы не
вправе полагать, что эта масса ядов служила для целого ряда
отравлений.
При начале следствия его обвиняли в убийстве двух лиц,
сегодня обращают в вину лишь одно; вопрос о Дюбизи, кажется, отброшен окончательно. Но не для отравления же Юлии
Пов подсудимый завел склад, годный для умерщвления со ро ка ты ся ч л юд ей , – я не преувеличиваю. Что же отсюда
вытекает? Ясно, что, когда встречалась надобность в лекарстве, он покупал больше, чем потребно. Необходимо, положим,
несколько сентиграммов дигиталина, берут десять; мог понадобиться солянокислый морфий, приобретают двадцать пять
сентиграммов. С другой стороны, если бы он действительно
хотел отравить тещу, рецепт на имя Лабенвиля представлялся бесполезным. Позабыл ли прокурор, что лишь за несколько
122
дней до этого, 4 октября, Поммерэ взял пятьдесят сентиграммов дигиталина у Менье? Такого количества отнюдь не надо
для отравления; двух, может быть, трех сентиграммов вполне достаточно. Хотите, чтобы для человека, более крепкого,
потребовалось четыре? Согласен, но все же останется сорок
шесть! Яд, стало быть, налицо; к чему искать еще? Добыв гораздо более, чем надо, у Менье, которому безразлично, жива
или скончалась теща Поммерэ, чего пойдет он к Лабенвилю за
новым ядом, когда его и так много?
Понятно, что рецепт, дебютировавший как фундамент обвинения, теперь, когда вы знаете обстоятельства его прописки,
служит уликой не против, а за Поммерэ. Кроме того, руководилась ли госпожа Дюбизи указаниями рецепта? Подсудимый
рассказал обо всем, что сделано им. Надлежало растворить дигиталин в большом стакане воды. Прошу заметить, что аптекарь по его требованию сам разделил десять сентиграммов на
два порошка, по пяти. Обвиняемый, хотя мог бы не говорить,
заявляет, что больная к лекарству почти не дотрагивалась.
Один порошок бросили в воду, но дигиталин растворяется
медленно. Однако, самое большее, две чайные ложечки были
даны. Когда несколько времени спустя пришел другой врач и
прописал новый рецепт, Поммерэ уже не вмешивался ни во
что. Куда девался остальной дигиталин? С ним, разумеется,
случилось то же, что бывает со всеми лекарствами, которыми
удалось медикам отправить ближнего на тот свет. Когда стали
прибирать комнату умершей, то всю латинскую кухню бросили в печку. Разве неизвестно всякому, что именно так бывает в
наших хозяйствах!
Значит, и в изложенных данных нет материала не только
для обвинительного приговора, но и к малейшему подозрению. Наоборот. Они единогласно вопиют против беспомощности обвинителей на этой почве.
Где, наконец, выгода, которой мог бы достигнуть Поммерэ, совершая такое злодейство? Вопрос уже подвергался ис-
123
следованию; мне позвольте вернуться к нему лишь на несколько мгновений.
Подсудимый обокрал-де свою тещу; не допуская жены до
охранительной описи, он присвоил, говорят, изрядный куш.
Для целей процесса обвинителю кажется необходимым сделать
Серафиму Дюбизи женщиной очень богатой. На этой дороге
столкновений не предвидится; у нас есть документы и цифры.
Поговорим о них, и, будьте уверены; я готов на такие уступки
прокурору, на которые он даже не вправе рассчитывать.
Что было у госпожи Дюбизи, когда она выходила замуж?
Ровно ничего! Это несомненно. Стоит лишь заглянуть в
определение об утверждении в правах наследницы ее мужа
– документ, находящийся в копии здесь, под руками. Покойный сделал было ей подарок, но за несколько дней до смерти,
как удостоверил перед вами господин Готерен, отменил свои
щедроты. Вдова военно-медицинского инспектора, получала
ли она в этом качестве какую-нибудь пенсию? Неизвестно, а
для наших видов безразлично. Но, имея двух детей, она была
не вправе требовать чего-либо из имущества супруга. Позже,
когда одна из дочерей умерла, она приняла от нее свою долю
наследства по закону. Этим ограничивалось все, что она могла иметь. Расчет очень прост, и не надо быть великим математиком, чтобы сделать его правильно. Знаете ли вы, что получили дочери Дюбизи? Данные налицо. В наследстве отца
каждая нашла 81 583 франка. Госпожа де ла Поммерэ должна
была владеть этой суммой, точно так же, как и ее сестра. Наследуя, в свою очередь, сколько получила Серафима Дюбизи,
за вычетом пошлин и долгов? 18 000 франков, 20 000 франков,
если хотите. Один из протоколов, вам прочитанных, намекает,
что, произведя уплаты за дочь, вдова Дюбизи приобрела также право на часть взысканий в ее пользу и что отсюда ее доля
возросла до 25 000 или 27 000 франков. Что сталось с этими
взысканиями? Я хочу объяснить или лучше докажу актами,
которые, разумеется, имеют большую цену, чем слова. Дюби-
124
зи-мать очень дурно распоряжалась имением своей дочери,
будущей Поммерэ, так что когда последняя вышла замуж, у
нее далеко не было того, чем она должна была владеть. Никто, конечно, не предполагает, что мать присвоила что-нибудь;
однако, и с этим нельзя не согласиться, госпожа Дюбизи вела
расходы выше средств. Доказательства: у госпожи Поммерэ
при выходе замуж должно было оказаться 81 000 франков и
три четверти такой же суммы из доли ее сестры; 81 000 франков, с одной стороны, 60 000, с другой, образуют капитал в
140 000 до 150 000 франков. Между тем в действительности
1
оказалось лишь: 2500 франков дохода с 4
/2-процентной ренты,
то есть 55 000 франков капитала, и десять акций французского
банка, представляющих 35000 франков. Сочтите! Госпожа Дюбизи вела дела своей дочери так, что в короткое время заставила ее потерять от 50 до 60 тысяч франков. По этому судите о
положении ее личных финансов. Бесспорно, далее, что из наследства матери госпожа Поммерэ приняла все, что могло там
находиться. В самом деле, удостоверено и признается обвинением: жена подсудимого приобрела отсюда 41/2-процентной
ренты на сумму дохода в 414 франков, что равняется капиталу
от 9 до 10 000 франков, и 4 акции французского банка на сумму около 13 500 франков. Сложите, и вы придете именно к тем
25 000 франков, которыми могла владеть Дюбизи. Примите во
внимание, что независимо от этого были уплачены издержки
на погребение и долги умершей, то есть произведены расходы,
итог которых, согласно документу, оглашенному господином
председателем, – 8000 франков. Соображая это, приходим к
следующему выводу: кроме домашней, что бы ни говорили,
весьма незначительной утвари, которая описи точно не подвергалась, госпожа Поммерэ получила имущество своей матери
сполна.
Итак, подсудимому не было расчета кидаться в отвратительное деяние, ему приписываемое, и, будь он в ваших глазах
гнуснейшим извергом в мире, надо признать, что с момента,
125
когда не предстояло никакой выгоды, он не мог пойти на злодейство.
Стало быть, обвинение исчезает не только по недостатку
улик, но и за отсутствием цели преступления. Даже заключение наиболее сведущих людей о причине смерти Дюбизи, и то
благоприятно для Поммерэ. Господа Тардьё и Руссен исследовали ее труп. Он сохранился хорошо. Но разве стоит придавать
значение этому факту? О нем уже забыли, и прокурор в своей
речи счел излишним хотя бы упомянуть о нем. Так ведь, конечно, и следовало. Труп консервирован при помощи растительного яда?! ...Увы, господа, совсем не так: он должен был, наоборот, разложиться тем быстрее. Сберегают яды минеральные,
растительные же – начало гниения; целость трупа объясняется
весьма просто и помимо яда. Серафиме Дюбизи пускали кровь
перед самой смертью; а небезызвестно каждому, что жидкости способствуют разложению. Посему, когда в теле оказалось
меньше крови, гниение должно было замедлиться. Далее, труп
находился в свинцовом гробу, а гроб в совершенно закрытом
склепе, вне сырости и других атмосферных влияний, которые
могли бы ускорить посмертные явления. Очевидно, что факт
целости трупа не доказывает ровно ничего.
Где же причина смерти? Никто не знает; открыть ее не
суждено никому. Господин Тардьё исследовал не все органы,
и, если смерть обусловливалась, например, страданием груди,
он не мог бы решить вопроса, ибо состояние легких исключало
какой-либо вывод. Эксперты говорят: «Не порок сердца причина смерти; мы смотрели, искали и его следов не нашли». Но
исследование легких было признано невозможным; значит, по
этому направлению у данных вскрытия взять нечего. С точки зрения опытов над животными – вопрос, к которому мы
вернемся позже, – обнаружение яда оказалось также немыслимым. Перепонки и оболочки найдены в таком виде, что при
малейшем прикосновении обращались в пыль; химического
анализа, в свою очередь, произвести было нельзя. Тогда уче-
126
ные порешили так. Жировое перерождение, которому подвергались ткани, даже внутри органов, наилучшее, по-видимому,
сохранившихся, не позволило нам добыть ни в чистом, ни в
смешанном виде какой-либо растительный яд или начало отравы, влияние которого можно бы испытать на животных.
Столь отрицательные результаты вскрытия и шаткость
данных, собранных нами, вообще исключают возможность категорического мнения о причине смерти вдовы Дюбизи.
Вот что я имел сказать по этому тяжкому обвинению – о
том первом вопросе, на который вам предстоит дать ответ.
Прокурор коснулся его наскоро; не думаю, чтобы я утомил вас
больше него. Тем не менее, господа, убийство Серафимы Дюбизи уже нельзя рассматривать хотя бы как предположение;
беглый, но спокойный анализ, только что проведенный, решительно освободил нас от него. Ла Поммерэ не покушался на
жизнь своей тещи. Никакой выгоды не мог он приобрести.
Повторяю, обвинение не доказало абсолютно ничего, ни
прямых, ни косвенных улик, ни нравственных, ни материальных данных... Не станем же колебаться, бросить ли нам это дело
за борт. Отныне разумеем, что случай с Дюбизи – чудовищная
клевета, которой хотели подкрепить лишь второе обвинение,
несравненно более тяжелое, – я сейчас перехожу к нему.
Теперь мой противник готов устранить самое имя Дюбизи; но, сверкая пред нашими взорами, оно ясно показывает,
куда заводят гипотезы воистину плачевные.
Уйдем же от него и обратимся к тому, что может служить
единственной задачей процесса, – к смерти Юлии Пов. Свои
обязанности защитника я понимаю только в ее пределах и сообразно их прямой цели беру кратчайший, лучший, по-моему,
путь, цену которого вы будете иметь возможность немедленно
определить. Как прокурору хорошо известно, я никогда не связываю себя тактикой лица, права которого охраняю. Я пришел
сюда искать правды – с ним или без него; когда истина открывается, все равно, каким образом, мой долг – указать ее!
127
Господин прокурор или, скорее, обвинительная камера
допускают, мне кажется, ошибку, которая могла бы стать роковой и ужасной, ибо ведет к сокрытию истины на уголовном
суде. Все, что относится к страховым договорам – к этим своеобразным и необыкновенным мероприятиям, – приурочивается ими к отравлению. Рассуждают так: «Этого нельзя разъединять; подсудимый заключил страхование, хотел нажиться,
обманывал; стало быть, отравил».
Я не могу принять вызова на такой почве. Изложив, что
о настоящем страховании думаю, я буду защищать договоры, пока в состоянии; но я прежде всего хочу света, и, если по
изучении найду, что Поммерэ и Юлия Пов желали обокрасть
страховой фонд, я не стану оправдывать их. Но, господа, не
забудем, что мошенничество не есть отравление, и не преминем всякий раз обращаться к основной теме: доказано ли, что
Пов отравлена? Для признания этого, конечно, необходимы:
женщина, погибшая от яда, и человек, его изготовивший; неизбежен самый яд, а если количество не совпадает с результатом, надлежит, по крайней мере, чтобы факт его приема был
установлен незыблемо. Пока этого нет, можно сказать об умершей, которую я уважаю не менее вас, что она хотела обогатиться незаконно; а о Поммерэ и о ней вместе, что это неудачные
охотники по чужим карманам. Но какую бы мрачную тень ни
бросало подобное предположение – а ведь кроме него других
не существует – на того и на другую, здесь ничего общего с отравлением нет; данные этого порядка стоят отдельно от яда и
могут быть рассматриваемы независимо от него. А если говорить о степени, граничащей с очевидностью, утверждают, что
прокурор не в силах припечатать факт отравления к страховому договору в том виде, как он сейчас раскроется перед вами.
Кем была Юлия Пов? Бедной, глубоко несчастной женщиной. Вы правы, господин обвинитель; нет, не я нападу на нее!
Терпеливо перенося многое, она жила, как артистка. Помогали ей или нет, она все равно бедствовала; постоянно мучилась
128
нуждой в деньгах. Теперь она не от мира сего; оскорблять мертвого, даже когда есть основания, – дурной прием: он неизменно возмущает живых. Так уж сотворены мы, и я благословляю
природу; хранимый одной могилой, человек неприкосновенен!
Его надо щадить, хотя бы он закрывал собой путь к истине...
Эта женщина вела с мужем честную жизнь; невелики были
их достатки! Ла Поммерэ их встретил, заботился, давал деньги,
как говорит. Вы отрицаете, допустим, все что угодно по поводу
денег! Не вижу цели спорить из-за этого. Обвинению известно, что я все-таки изложу вопрос как подобает.
На первой, очереди моя беседа с господином Тардьё. Это
опаснейший противник, хотя и лучший друг мой.
1
Доктор Пов скончался
; происходит, что должно было
случиться. За время ее болезни Поммерэ навещал вдову, имел
попечение о детях... Чего же хотите вы? Она несчастна, он утешает ее, наконец, становится ее любовником. Это обыденная
история... Помогал ли он в это время? Бесспорно. Давал ли денег? Да, говорит он; я ничего не знаю. Вспомним, однако, что
эта горемычная, храбрая и трудолюбивая женщина должна
была кормить не только себя, но и троих детей, удовлетворять
нуждам целой семьи. Предстояло, как ни урезывай, отвечать
требованиям четырех желудков. Обвиняемый не отказывался
помогать; но он давал не безвозвратно. По этому поводу я до
сих пор слышу красивую фразу прокурора: «Любимой женщине предлагать деньги взаймы? Да это не по-французски!»
Согласен, пусть никто у нас не бывает кредитором своих нынешних или прежних любовниц. Но ведь не ей пришлось бы
рассчитываться! Постараемся определить истинный смысл
страховых договоров. Отнюдь не будучи средством принудить
любовницу к возврату денег, ей переданных, что, конечно,
было бы низостью, страхование обеспечивало, при участии
компаний, другое лицо от потери сумм, которыми пользовалась она, может быть, слишком роскошно. В первом случае
1
Муж Юлии Пов. – Ред.
129
деяние постыдно, во втором – естественно и законно; страховые общества для этого, между прочим, существуют. Представитель обвинительной власти меня поймет. Наблюдение, им
сделанное, верно, а его внешний образ точен и увлекателен.
То, что сказал он, начертано в сердце каждого благородного
человека, испытавшего когда-либо сердечную привязанность;
но его предположения лишены корней, не имеют почвы в обстоятельствах дела.
Итак, Юлия Пов жила с Поммерэ, пока он не задумал жениться. Утверждают, что ее выгнали из квартиры на улице
Вернейль за неуплату; знаем, что месяцев за пять до свадьбы
обвиняемый перевел свою лечебницу на улицу дю-Бак; пока
находилась она на улице Вернейль, все оплачивалось аккуратно. Переселившись, мой клиент вносил деньги на квартиру
самой Пов. Так ли? Он настаивает, что давал; прокурор возражает: ничего, дескать, не получала она и нет данных верить
Поммерэ. Кто прав, для нас безразлично. Не будем же медлить;
работы ведь остается немало.
Разрывая отношения постепенно, ла Поммерэ за восемь
или за девять месяцев до свадьбы перестал видеть Пов окончательно. Преследовала ли она его, писала ли? Он говорит, да.
Посылал ли он ей деньги? Да. Вы отрицаете, пусть так; не здесь,
не в этом моя задача. Наконец, в июне месяце прошлого года
они встретились снова, и полисы были получены.
Что это за договоры? Каково их значение, где цель? О, это
самое простое дело на свете, и я не хочу слушать, будто Пов
не понимала их: она была достаточно развита, и если не отличалась осторожностью, то отказать ей в уме никак уж нельзя;
значит, она не могла не видеть, в чем суть. Летом 1863 года и
даже раньше у Поммерэ блеснула мысль, идея, вполне разумная для отца семьи. Ожидали дитя любви; рассудили так: «Не
худо бы застраховать его с минуты рождения, а ко времени
совершеннолетия образовать в его пользу капитал». Поммерэ
ведет переговоры с Демидом, которого вы слышала, человеком
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]