Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структуры господства, граждане и институты
.pdf
мыми. Не говоря уже о том, что информационно-пропагандистская
политика властей является существенным фактором снижения и
активности населения, и изменения ее направленности. Не случайно А. Грамши писал, что элитарные слои хорошо научились осуществлять свое господство, ухитряясь при этом завоевывать активное согласие тех, кем они правят. Так что и сегодня, когда отмеченные им
классовые корни такого правления ушли на второй план, общая стратегия элитарной гегемонии тем не менее не только не изменилась, но
стала еще более изощренной.
Наряду со сказанным следует обратить внимание и на некоторые
иные аспекты эволюции республиканского строя. В частности, за
многими рациональными формами организации власти и воплощением различных норм и ценностей демократии стоит мощная традиция самообучения правящего меньшинства, постепенно, но неуклонно овладевающего новыми методами сохранения власти и направленного влияния на электоральные механизмы, партийные структуры и парламентскую деятельность. И хотя активность гражданских
структур ограничивала многие формы правления, все же правящие
круги весьма преуспели как в имитации «политики граждан», так и в
завоевании новых площадок своего доминирования.
Коротко говоря, демократизация республиканского правления –
это не только время повышения активности масс, повышения роли
коллективного актора, но и научения элит. Другими словами, не
только гражданские сообщества учились премудростям конкуренции
и контролю над властью, но и элитарные слои обобщали опыт повышения своей легитимации и снижения публичного гражданского
контроля. Они-то хорошо усвоили, что институты демократии – это
не только инструмент соучастия в решении общественных задач, но и
одновременно мощный институциональный барьер для гражданского населения, которое никак невозможно пустить в «закрома власти»
и тем более раскрыть механизмы принятия решений, определяющих
ключевые направления перераспределения общественных ресурсов. И, строго говоря, это не вопрос дискриминации граждан, а проявление морфологических особенностей республиканской власти,
оставляющей им крайне узкие и малозначительные пространства
власти.
Так что, как в прошлом, так и сегодня главной заботой правящей
элиты остается сохранение непроницаемости для населения зоны
принятия ключевых политических решений. Однако этот закрытый
от общества механизм правления (который демонстрировал разработку целей, влияющих на перемещение крупных ресурсов, траектории развития государства и общества) оказался еще и основным источником институциональных перемен, в еще большей степени рас-
51
ширивших возможности правящего меньшинства. Таким образом,
овладев инструментами сохранения власти и увидев скрытые возможности дальнейшего продвижения своих интересов (связанные с
расширением институциональных лакун, обеспечивающих им больше фактических полномочий, или же с информационным давлением
на общественное мнение), правящие круги осознали ограниченность
выстраиваемых с участием населения формально-правовых инструментов правления. Благодаря этому правящее меньшинство усилило
потенциал своих референтных группировок, ставших активно использовать неформальные методы давления на власть, в результате
чего качественно повысилось значение латентных механизмов отправления власти в целом.
Другими словами, поскольку наиболее активные круги правящего меньшинства (не обладавшие, однако, статусными полномочиями и правом говорить от лица общества) стали (за счет использования неформальных методов преодоления административных
барьеров) активно влиять на центры принятия государственных
решений, в пространстве власти и государственного управления начали повсеместно возникать так называемые «переплетенные институты», символизирующие симбиоз официальных фигур и представителей сетевых коалиций политической верхушки и бизнесэлиты.
Не углубляясь в детали, отмечу лишь то, что именно под влиянием
таких сетевых ассоциаций правящего меньшинства в публичном пространстве стали появляться разнообразные фиктивные, гибридные
и иные формы публичных субститутов (демонстрирующих существенные деформации своего гражданского функционала). При этом
в ряде случаев централизованные структуры власти и управления и
вовсе превращались в фикции, «не связанные с реальным принятием решений»1, а центры принятия решений оказались замещенными
«узлами решений», где доминировали уже неформальные игроки,
колонизировавшие публичные институты и подорвавшие их общегражданский функционал. В логическом пределе такая логика ведет
к формированию второго (существующего наряду с формальными
центрами принятия решений) ядра государственного управления и
даже созданию теневого, «второго государства».
Такого рода процессы одновременно означают весьма принципиальный факт, демонстрирующий еще и внутреннюю дифференциацию правящего меньшинства, которое стало использовать два своих – статусное и неформальное – крыла, таким образом окончатель-
1
Silke A., Kreisi H. The Network Approach / P.A. Sabatier (еd.). Theories of
the Policy Process. Univ. of California, Davis, 2007. P. 132.
52
но укрепив свои властные диспозиции. Строго говоря, мы находимся на переломном этапе эволюции правящего меньшинства. Ибо те
круги, куда помимо правящих элит входили и входят представители
скрытых от общества референтных группировок, известным образом
отделились от тех кругов, которые формально контролировали публичные институты, образовав дополнительный корпус правящего
меньшинства. И именно этот сегмент правящих кругов принципиально дистанцировался от политической игры за власть, от взаимодействия с массами и других атрибутов «конкурентной политики».
И это доказывает принципиальный, обнаруживающий себя сегодня
факт: «для того, чтобы править, им не требуется (…) участвовать» в
дебатах и других коммуникациях с обществом и иными сегментами
политической элиты1.
Во что же на фоне этих трансформаций превращается «политика
граждан»? Конечно, она не умерла. Однако в значительной степени
утратила какое-либо значение для влияния и на структуры власти, на
траектории развития общества. Причем в ряде случаев она не способна даже предотвратить силовое давление на население. В то же время
«политика граждан» сохраняется как некий политический фактор
перепозиционирования различных сегментов внутри правящей элиты, например, в тех случаях, когда слабые звенья в правящем меньшинстве стремятся использовать гражданскую активность и протесты в качестве источника критики оппонентов и повышения своего
местоположения в структурах власти.
Однако политически более важная функция «политики граждан»
состоит в активном использовании этого концепта властями для символического давления на общественное мнение в целях сохранения
у населения иллюзии своей заглавной роли в обществе и уверенности в демократичности существующих порядков. В этом смысле
«политика граждан», если и не сводится, то в значительной степени
находит свое выражение в умеренном (под политическим контролем
властей) участии в обсуждении «судьбоносных» проектов, критике
отдельных чиновников, решении маловажных вопросов или же в
проявлении населением радости от того, что власти еще не забыли о
его существовании и время от времени информируют о благостных
перспективах.
Да простится эта ирония, ибо признание политического забвения
общества и его потенциала есть, по сути, и самоирония. Партийные
дебаты, выборы, формирующие еще один состав парламентариев,
1
Bryan D.J. A radical idea tamed: the work of Roger Cobb and Charles Elder /
N. Zahariadis (еd.). Handbook of Public Policy Agenda Setting. Cheltenham, UK,
Northampton, MA, USA, 2016. P. 29.
53
которые попадут под пресс исполнительных органов власти и сетевых феодалов, манифестации, пикеты и прочие инструменты ранней
стадии развития демократии сегодня превратились в бесполезные
инструменты гражданского участия. А продвижение государством
созданных им провластных НКО, общественных движений (которые говорят с властью от лица населения), проплаченных митингов,
троллей и разного рода татушек и вовсе придают «политике граждан»
едва ли ни опереточный характер. И заметьте – никаких ограничений прав, никакой дискриминации граждан. Участвуйте в том, что
разрешено, манифестируйте, говорите, требуйте… Только никакого
значения для власти это иметь не будет. Естественно, до тех пор, пока
некие высшие силы не захотят использовать общественное мнение
для поддержки разработанных ими целей и подтверждения своих
интересов.
Как бы то ни было, но на этом политическом фоне сетевые коалиции элиты непрерывно расчищают себе новые каналы для участия
в распределении общественных ресурсов, обнаруживая все новые
и новые зоны для усиления своего влияния. Понятно при этом, что
интересы этих могущественных групп относительно общества состоят лишь в поддержании сугубо символической политической
конкуренции, которая в процессе игры в определении общественных
благ неизбежно заканчивается легитимацией правящего режима.
Впрочем, и издержки такого процесса для них не слишком обременительны, ибо при любых вариантах развития событий, даже если
придется расставаться с какими-то внешне политически значимыми фигурами и даже первыми лицами, сетевые коалиции все равно
сохранят контроль над зоной принятия ключевых государственных
решений.
Таким образом, сетевая трансформация правящего меньшинства является главным определяющим фактом для понимания границ и возможностей «политики граждан». Активность граждан уже
не является тем ресурсом или активом, которые важны для правящего меньшинства при принятии в государстве ключевых решений.
Исключая, конечно, ситуацию революционных взрывов и мятежей.
Этот концепт остается всего лишь символом признания суверенитета
общества, а с практической точки зрения – инструментом поощрения
желательной для властей активности населения на периферийных
площадках поля политики, строго ограниченных рамками дискурсивных интеракций.
Так что даже если политическая конкуренция будет фактором
обновления партийных структур, активизации публичного дискурса и других внешних проявлений демократии, общие параметры политического порядка и тогда останутся нерушимыми. Понятно и то,
54
что принимаемые в «тиши кабинетов» государственные решения не
терпят публичности. В силу этого правящие элиты будут продолжать
работать над правовым режимом закрепления власти сетевых коалиций, стремясь легализовать новый «конституционный порядок»,
усовершенствовать административно-юридические и даже этические барьеры для граждан, пытающихся использовать политические
инструменты для защиты своих интересов. И чем дальше, тем четче будет работать система правления, отклоняющая все претензии
граждан к поведению чиновников и политиков (включая их коррупционные преступления или же попытки граждан оспорить результаты сфальсифицированных выборов, потребовать от властей расследования коррупционных сделок, репрессий против оппозиционеров
и т. д.).
Не случайно мы видим, что в сегодняшней России институциональный дизайн устанавливает для граждан непроходимые барьеры, вынуждающие их к таким формам оппонирования и протеста,
с которыми административные службы справляются с легкостью и
соблюдая букву закона (апеллируя к подправленному законодательству, регламентам, судебным решениям, прокурорскому надзору и
т. д.). В качестве сопутствующих, страховочных инструментов могут
использоваться и другие структуры (не исключающих и черносотенные силы), стоящие «на страже закона». При этом масштаб мирных
протестов тоже не имеет особого значения, поскольку полностью
укладывается в прокрустово ложе институциональных «ответов».
И даже если у населения имеются популярные гражданские лидеры (которые, однако, не имеют должных связей в истеблишменте
и особенно в силовом секторе), это не очень поможет давлению на
власти.
События последних лет в Грузии, Венесуэле или Белоруссии
убедительно показали, что даже массовый гражданский протест (обладающий еще и политической поддержкой из-за рубежа) мало что
дает в условиях организованного и скоординированного действия
институтов власти. Лукашенко, к примеру, как и любой не желающий отдавать власть политик, прямо апеллирует к легализованным
результатам выборов и слушать не хочет ни о каких переговорах с
протестующим населением, возмущенным «нарисованными» цифрами президентской поддержки. И кто же сподвигнет его на изменение
позиции? Телевизионный ролик, где он в камуфляже и с автоматом
облетает Минск, ясно показывает, чего можно ожидать населению от
такой власти.
Показательно, что российские власти применяют просто ювелирной точности меры для сохранения своего положения и недопущения протестных настроений и масштабных гражданских акций.
55
Чего стоит только один закон о трехдневном голосовании на дому и
придомовых территориях, который прямо противоречит федеральному закону о «досрочном» голосовании, обязывающему избирателей голосовать только по заявлениям и при условии, что каждый
бюллетень запечатывается в конверт с подписями членов комиссии
и наблюдателей. Впрочем, если с этим возникнут проблемы, избирателям предлагаются еще и цифровые технологии, которые передают
управление избирательным процессом в руки технического органа, а
не избиркомов, создавая дополнительные возможности для конструирования нужных результатов (проверить которые можно только на
основании решений судов, давно подтвердивших свою политическую
ангажированность).
Спрашивается, существуют ли в таких условиях шансы на продвижение гражданами своих депутатов или, что еще важнее, – на
усиление зависимости исполнительных органов власти от представителей населения? Теоретически ответы могут быть разными, но
на практике институциональный дизайн со всей своей административно-правовой нормативистикой демонстрирует наличие надежной
линии обороны, ядром которой выступает зона принятия ключевых
политических решений. И эту оборону не могут «прорвать» не только
классическая «конкурентная политика», но и массовые мирные протесты (напомним в этой связи, что за послевоенное время в мире не
было ни одного случая смещения действующего правительства снизу
без использования силы или в отсутствие раскола внутри правящих
элит). Причем даже в условиях демократических режимов добиться
коренного изменения конфигурации принятия государственных решений в принципе невозможно.
Но если оставить комментарии к текущим событиям, следует
констатировать, что современные перспективы «политики граждан»
зависят от двух основных факторов: во-первых, от наличия у республиканских властей легальных способов нейтрализовать активность
граждан и их претензии на соучастие в принятии решений и, вовторых, от степени расширения пространства власти для неформальных коалиций правящего меньшинства. Можно, конечно, ссылаться
на опыт и традиции западных демократий, наличие возможностей
для активизации механизмов массового участия, демократизацию
власти и т. д. Но объективные тенденции в организации политической власти: формирование зоны принятия государственных решений под влиянием референтных группировок правящего меньшинства и диверсификация последнего на элитарные и постэлитарные
круги – обладают значительно большим политическим потенциалом,
чем демократизация поля политики, не способная дать населению
право влиять на распределение ключевых общественных ресурсов.
56
Еще один вопрос: если рядовые граждане не могут преодолеть
административные барьеры, установленные для избранных ими или
формально зависимых от них представителей элитарных кругов, то
какими возможностями они обладают для влияния (не говоря уже о
контроле) на лиц, колонизирующих институты власти за счет неформальных методов, позволяющих им продвигать интересы крупных
стейкхолдеров?
Представляется, что единственный фактор, который может открыть простор для политических трансформаций любого режима
(в том числе и усиления влияния граждан), – раскол внутри правящей элиты. Только этот фактор способен развернуть ход событий и
даже компенсировать дефицит политических лидеров у оппозиции
и политического опыта у населения. К примеру, в той же Белоруссии
протесты послов в Словакии и Швейцарии, блеснув надеждой для
протестующих, оказались всего лишь эпизодами, а не началом обвала в белорусском правящем классе. Этих «сколов» в правящей
элите оказалось абсолютно недостаточно для внутреннего разлома
истеблишмента.
Можно констатировать, что у гражданского населения в легальном пространстве публичной власти, контролируемом официальными институтами, нет шансов добиться удовлетворения своих интересов в условиях консолидации правящего слоя и при стандартном
исполнении институтами своих функций. И наоборот. Если, конечно,
не говорить о различных вариантах применения силы обеими сторонами, чреватых развязыванием гражданской войны.
Зона принятия государственных решений – это сердце любой системы правления, функционирование которой (как бы парадоксально это ни выглядело) не зависит от характера отношений государства
и общества, власти и населения. Это не случайно, ибо принятие государственных решений – это, по сути, особое структурное образование, обладающее исторически сквозным характером и действующее поверх режимов. И коллективное принятие решений, различные
формы сотрудничества элит и гражданского населения и т. п. никак
не меняют сути этого процесса. Так что если демократии показывают
примеры расширения зоны самоорганизации гражданского общества
(со всеми краудсорсинговыми проектами и флешмобами), а автократии – сужение гражданской активности до сугубо символических, не
опасных для власти проявлений, то обе эти формы организации власти демонстрируют завидное единство в зоне принятия государственных решений, где действуют только крупные и в основном латентные
политические игроки. В этом смысле зоны принятия решений в этих
системах обладают различиями, касающимися лишь масштаба их
57
распространения и объема общественных благ, распределяемых аффилированными с властью фигурам и группировкам.
Важно при этом, что эволюция мировых политических систем
имеет двоякий характер: с одной стороны, предпринимаются попытки демократизировать принципы функционирования политической
системы и расширить периферийную зону разработки государственных решений (не покушаясь, однако, на ее природу и особенности
организации коммуникаций государственных и негосударственных
акторов), с другой стороны, автократии – в силу закрытого характера целеполагания – стремятся распространить эту закрытость и на
систему государственного управления, и на политическую систему в
целом, и даже на сообщество граждан.
Промежуточной формой актуализации авторитарной тенденции
(усиливающейся под влиянием зоны принятия решений) становятся
как обесценение политического значения публичной конкуренции
(все больше превращающейся в спектакль, поставленный по сценарию правящих кругов), так и сугубо символическое использование
концепта общественных благ и национальных интересов (подвергаемых постоянной искусственной фабрикации и утилитарной реинтерпретации). Однако наряду с этим можно наблюдать и проявления
разложения гражданского сообщества.
Печально и даже опасно, что в России задаваемые сверху принципы распределения благ и ресурсов побуждают часть населения
перенимать эти установки. Мы стали страной, где офицеры, присягнувшие Родине, воруют миллионы и миллиарды; врачи думают не
о том, как вылечить больного, а как уйти от ответственности; судьи
принимают неправовые решения во благо сильных мира сего; университеты открывают двери отпрыскам чиновников, не обладающим
необходимыми знаниями; мздоимцы-гаишники наводят свой порядок на дорогах, а члены избиркомов подтасовывают результаты голосования и т. д. Конечно, такие практики можно было бы списать
на «проклятое наследие сталинского режима», если бы молодежь
не вдохновлялась подобными примерами и подчас еще активнее
не подражала задаваемым правящими кругами паттернам. А ведь
есть еще и «грязная общественность», не стесняющаяся демонстрировать свои антигуманные и даже реакционные настроения и
цели.
Обобщая сказанное, обратим внимание на важный методологический момент: признание ведущей роли правящих кругов в формировании поля политики показывает, что конкуренцию за власть, акции
коллективных и массовых субъектов, роль представительных механизмов, а также другие атрибуты политики, следовало бы объяснять,
исходя не из принципа «снизу-вверх» (апеллируя к народному суве-
58
ренитету и производности государства от общества), а «сверху-вниз»,
учитывая реальную роль тех акторов, которые профессионально занимаются политикой и от которых в первую очередь зависит конфигурация процесса принятия политических решений в национальном
государстве.
Подчеркнем еще раз: именно пространство принятия ключевых
государственных решений является тем ядром политического пространства, от которого зависит распределение общественных благ и
ресурсов, подпитывающих позиции любых социальных сообществ и
групп населения. В зависимости от этого устанавливаются параметры и правящего режима, и политической системы, селектирующих
участие граждан не в рамках право-левого спектра, а с точки зрения
их удаленности-близости к рычагам распределения общественных
ресурсов. Мало того, именно механизм разработки и реализации
ключевых решений порождает и средний уровень объяснения политико-административных взаимодействий. Вспомним Г. Лассуэлла с
его анализом политики как процесса, в котором принципиально важно лишь «кто, кому, за сколько» и т. д.
Таким образом, если посмотреть на политику современных национальных государств через призму принятия ключевых политических решений, можно иначе представить себе возможности и
перспективы «политики граждан». Кризисы, рождающие у людей
потребность в использовании политических инструментов для защиты своих интересов, толкают их не на площади и баррикады, а в
объятия институтов, которые контролируются определенными (низкостатусными) группами того же правящего меньшинства. Причем
это сегмент правящих кругов, у которого еще есть какие-то шансы
наладить связи с ключевыми отрядами правящей элиты. А гражданские лидеры чаще всего никаких особых связей в истеблишменте не
имеют, и потому у них нет и шансов на продвижение массовых интересов.
Как бы то ни было, но сегодняшняя Россия «опередила» многие
страны мира, построив за четверть века систему власти, которая при
внешнем сохранении ряда демократических норм практически полностью вывела население (публичные институты) из зоны контроля над механизмами распределения общественных благ и ресурсов.
В этом смысле правящая элита, поддерживая фиктивный статус этих
институтов, усилила свою роль и в части управления государством,
и в части эффективности контроля над населением и механизмами
ресурсного распределения. Выстроив медиакратический режим и поставив граждан перед этим историческим фактом, власть не собирается возвращаться к демократии.
59
Что можно этому противопоставить? Особенно учитывая, что
усиление роли правящего меньшинства является устойчивой тенденцией эволюции национальных государств. Возможен веер ответов. Но при всех вариантах развития событий нельзя не видеть, что
обозначенная тенденция наносит по «политике граждан» тройной
удар.
Во-первых, сама морфология институционально организованной
власти республиканского типа побуждает аппарат управления экранировать давление общества. В этих условиях население практически
лишено возможности обеспечить зависимость элиты от гражданского сообщества через представительные механизмы. К тому же рекрутинг (по преимуществу в исполнительные органы власти) контролируется самой элитой. Следует добавить также, что элита постоянно
учится использовать новые возможности и инструменты, например
информационные технологии, которые позволяют ей избегать ответственности перед гражданским населением и купировать риски делегитимации от их политических стартапов.
Во-вторых, государственное управление как специализированная форма деятельности последовательно и неуклонно нивелирует
значение всех механизмов публичной политики для рассмотрения
общественных проблем. При этом популярные краудсорсинговые
механизмы либо не оказывают существенного влияния на такую активность, либо используются в качестве сугубо символических акций
в официальной пропаганде. Незаинтересованность госадминистраторов в сотрудничестве с гражданами при решении конкретных проблем превращает идеал-типические модели «ответственного правления» и «административной справедливости» в сугубо риторические
конструкции, не способные оказать достойного сопротивления нормам патрон-клиентской этики.
В-третьих, и это, видимо, самый важный фактор – расширение
сетевого ландшафта правления, использование правящим меньшинством потенциала своих референтных группировок для колонизации публичных институтов. Как показывает опыт новейшей
политической истории ряда переходных государств, межсетевая
конкуренция становится основным источником политических отношений, в том числе и с участием массового актора. Другими словами, различные «мобилизованные» группы политической элиты
осуществляют постоянные маневры и взаимные провокации для
смещения конкурентов и понижения их властного позиционирования.
Впрочем, для России можно выделить и еще один, «убийственный» для «политики граждан» фактор: это не просто пассивность,
а какая-то гражданская придавленность населения, большая часть
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]