Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структуры господства, граждане и институты
.pdf
отказ», через тотальное отрицание исчерпавших себя общества, его
мировоззрения, ценностей, способов самореализации. Новые способы, которые равносильны отрицанию прежних, могут быть указаны
только в негативных терминах. «В этом смысле экономическая свобода означала бы свободу от экономики – от контроля со стороны
экономических сил и отношений, свободу от ежедневной борьбы за
существование и зарабатывания на жизнь, а политическая – освобождение индивидов от политики, которую они не могут реально
контролировать. Подобным же образом смысл интеллектуальной
свободы состоит в возрождении индивидуальной мысли, поглощенной в настоящее время средствами массовой коммуникации и
воздействия на сознание, в упразднении «общественного мнения»
вместе с теми, кто его создает. То, что эти положения звучат нереалистично, доказывает не их утопический характер, но мощь тех сил,
которые препятствуют их реализации»1. Кто может стать агентами
общественных изменений и формирования нового типа рациональности? Согласно Маркузе, радикально настроенная интеллигенция
и представители различных групп социальных аутсайдеров (эмигранты, национальные меньшинства, безработные).
«Великий отказ» стал лозунгом леворадикального крыла студенческого протестного движения. Практическая политическая несостоятельность идеи и движения тотального отрицания стала очевидной довольно быстро, но они сыграли чрезвычайно важную роль
в развитии политической культуры нонконформизма и эмансипаторных интересов в терминах эволюционной теории эмансипации
К. Вельцеля2.
К 1980-м гг. в повестке критической теории Франкфуртской школы утвердились четыре основные позиции, которые имеют дружественный оптимистическим сценариям эмансипации «интерфейс».
Первая позиция. Критическая теория является эксплицитно телеологической. Она нацелена на достижение эмансипаторных социальных изменений и опирается на исторический анализ для выявления условий и механизмов появления таких изменений на практике.
Второе, критическая теория направлена на развитие способности
человека и согласованных действий людей управлять социальными
изменениями. Третье, социальные изменения имманентны обществу
(это положение не столько дополняет предыдущее, сколько оппонирует тезисам ролзовской политической философии и этического ути-
1
Там же. С. 7.
2
Вельцель К. Рождение свободы. М.: АО «ВЦИОМ», 2018.
41
литаризма). Четвертое, нормы, постулируемые критической теорией,
должны быть рационально обоснованы1.
Примером того, как раскрываются перечисленные положения повестки, могут служить труды Ю. Хабермаса (теория коммуникативного действия)2 и А. Хоннета (парадигма демократической этической
мысли, теория признания, концепция социальной свободы)3 – самых
ярких представителей второго и третьего поколений Франкфуртской
школы.
3. Социальная патология господства
Нормы, правила и практики социальных отношений господства
приводят общество в такое состояние, которое описывается и анализируется в терминах «социальная патология», «социальное нездоровье», «социальная деградация», «аномия», «дезорганизация социального процесса», «патология рационального»4.
Понятие «социальная патология» весьма размыто, концепт «социальная патология» не отличается жесткостью аналитических рамок.
Литература по теории эмансипации изобилует примерами разных
подходов к выявлению и объяснению этого артефакта социального и
политического процессов. Объединяет исследователей согласие, что
задачей критической социологии является диагностирование и лечение социальной патологии
Анализ различных концепций социальной патологии – тема отдельного исследования. В контексте рассматриваемой проблемы
мы обозначим две позиции. Обращает на себя внимание общий для
концепций социальной патологии и концепций господства крите-
5
.
1
Held D. Introduction to critical theory: Horkheimer to Habermas. Berkley
and Los Angelas: Univ. of California press, 1980; Laughlin R. Accounting systems
in organisational contexts: A case for critical theory // Accounting, Organizations
and Society. 1987. Vol. 12. Iss. 5. P. 479–502.
2
Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие /
пер. с нем. под ред. Д.В. Скляднева, послесл. Б.В. Маркова. М.: Наука, 2000;
Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность: лекции и интервью.
Москва, апр. 1989 г. М.: Наука, 1992.
3
Honneth A. Freedom’s Right: The Social Foundations of Democratic Life.
Columbia Universitu Press, 2015.
4
Honneth A. Op. sit.; Smith R.C. Society and Social Pathology. A Framework
for Progress. Palgrave Macmillan: 2017; Дюркгейм Э. О разделении общественного труда / пер. с фр. А.Б. Гофмана, примеч. В.В. Сапова. М.: Канон, 1996.
5
Särkalä A., Laitinen A. Conceptions foe social pathology // European
Journal of Social Theoty. 2019. № 22. Р. 80–102.
42
рий их дифференциации на две большие группы: описательные и
субстантивные.
К первой отнесены те концепции, в которых господство и социальная патология определяются и анализируются на основании оценки
результата/последствий социального взаимодействия. Характер и
признаки господства и социальной патологии изучаются в многообразии случаев нарушения установленных и/или общепризнанных
норм и правил социального взаимодействия.
Вторую группу составляют концепции, в которых социальные
отношения господства и социальная патология определяются и анализируются в структурном измерении. Общий постулат этих концепций – структура социальных отношений лежит в основе власти
в форме господства. Следующая позиция, которую следует отметить:
в концепциях социальной патологии выделяются нарушения социального порядка (social disorders) двух уровней. С определенной долей
условности можно сказать, что анализ нарушений порядка первого
уровня (first-order disorders) сопрягается с исследованиями в концепциях господства его структур, ресурсов и источников. Нарушения порядка второго уровня (second-order disorders) связаны с проблематикой формирования и поддержания неспособности социальных субъектов критически осмысливать и оценивать нормативное и правовое
содержание социальных практик и социальных расстройств первого
уровня. Господство формирует представления объектов воздействия
о «нормальном» и/или приемлемом социальном порядке, о доступных им и «правильных» возможностях, правах и обязанностях. Когда
отношения господства достигают определенных (разных для каждого общества в разные временные периоды) интенсивности и глубины,
они приобретают «статус» всепроникающего и дисциплинирующего
общего знания. Первой и главной «сакральной жертвой», которая
приносится к ногам социальной патологии господства, становится
дискурсивное сознание.
Важным теоретико-методологическим инструментом исследований господства как индикатора социальной патологии является
подход к дифференциации четырех «лиц» власти на нормативно-желательную и нормативно-нежелательную, предложенный Марком
Хаугаардом1. Для анализа нормативно-нежелательных черт третьего и четверного измерений власти (манипулятивное управление
сознанием), автор обращается к идеям П. Бурдье и Э. Гидденса. Он
1
Хаугаард М. Переосмысление четырех измерений власти: доминирова-
ние и расширение возможностей // Политическая наука. 2019. № 3. С. 30–62.
43
использует концепты дискурсивного сознания (относится к той части габитуса, который акторы осознают на основе рационального
и критического осмысления) и практического сознания («предсознательного» нерефлексируемого восприятия как должного принятых в обществе ценностей и порядка вещей, в том числе принципов
включения и механизмов исключения). Согласно Хаугаарду, власть
нормативно-нежелательна (имеет форму господства) в той степени, в
какой ее субъект структурно и процедурно не ограничен в возможностях: во-первых, сдерживать развитие дискурсивного сознания объекта воздействия; во-вторых, своекорыстно формировать его практическое знание; в-третьих, воздвигать барьеры между областями
дискурсивного и практического знаний с целью «консервирования»
последнего в своих интересах. Как следствие, практическое знание
участников социального взаимодействия легче поддается манипуляции и «застывает». Социальная патология господства воспринимается как обычное положение дел, адаптация к такому порядку – как
наиболее приемлемая стратегия с самоочевидными негативными последствиями для реализации потенциала гражданской и политической идентичности.
Эмпирические исследования, проведенные ОСПИ в 2018–
2020 гг.1, позволили верифицировать основные теоретические посылки концепций господства и сделать вывод об обширном поражении
ткани российского социума интериоризированными нормами и практиками отношений господства. Использовались институциональный,
делиберативный и неореспубликанский подходы2. Приведем некоторые выводы, полученные посредством применения исследовательских линз неоклассической республиканской концепции господства
как произвольной власти3, которая с полным основанием считается
одной из самых авторитетных и разработанных.
1
Объем выборок, репрезентативных для Российской Федерации в целом
и федеральных округов РФ в частности, составил 700 человек; отбор респондентов производился с соблюдением пропорций по численности населения в
возрасте 18 лет и старше в федеральных окру гах, по типам поселений, а также с учетом квот по социально-профессиональным группам. Обследование
проводилось во всех федеральных округах, в 21 субъекте РФ. Обработка полученных данных осуществлялась с использованием программы IBM SPSS
Statistics.
2
Подробнее см: Недяк И.Л., Павлова Т.В., Патрушев С.В., Филиппова Л.Е.
Политическое поле и зона власти: версии идеального типа и опыт эмпирической верификации // Социологические исследования. 2020. № 1. С. 42–53.
3
Подробнее см.: Петтит Ф. Республиканизм. Теория свободы и государственного правления. М.: Изд-во Института Гайдара, 2016.
44
Повышает эмпирическую ценность данной концепции ее стержень – теория свободы не-господства (freedom as non-domination),
которая отсылает к онтологии политической философии романской ветви республиканизма. Представители оной (от Цицерона до
К. Скиннера и Ф. Петтита) связывают состояние свободы (liber) со
статусом свободного человека и гражданина (civis) и противопоставляют его положению раба (servus). Соответственно, состояние свободы как не-господства «эксплицируется как положение того, кто, в
отличие от раба, не подлежит произвольной власти другого»1. Liber
и civis – состояния равнозначные. Подчеркнем, согласно романской
республиканской доктрине, человека лишает свободы сама возможность осуществления над ним произвола. Это положение принципиально важное для понимания свободы как не-господства. Ее суть
раскрывает указанный выше парадигмальный пример господства –
отношения господина и раба. Если господин (неважно по какой причине) никогда не вмешивается в жизнь раба, то последний все равно
остается несвободным, ибо воля другого всегда висит над ним дамокловым мечом.
В опросах ОСПИ респондентам, в частности, предлагалось ответить и на вопрос, считают ли они, что могут сегодня гарантированно рассчитывать на защиту со стороны закона в случае конфликта
с властью. В 2018 г. утвердительно ответили 17 % опрошенных в
2019 г. – 14 %.
В логике неороманцев, которые, повторим, ставят знак равенства
между гражданством и политико-правовой свободой от власти произвола, нами были выделены две подгруппы. Респондентов, которые
положительно ответили на вопрос, мы отнесли к подгруппе, обозначенной civis. Ко второй подгруппе отнесены респонденты, которые
ответили на вопрос отрицательно или затруднились с ответом. Эту
подгруппу мы ценностно нейтрально обозначили servus, так как ее
составили респонденты, которые не верят в свой статус защищенного законом гражданина и ощущают себя беззащитными от дамоклова меча произвола. Полученные данные свидетельствуют о разительном (до 30 процентных пунктов) отличии между восприятием
себя и среды респондентами выделенных подвыборок2. В их представлениях существуют разные «реальности» политической среды
(см. рис. 7).
1
Pettit Ph. Republican liberty: three axioms, four theorems // Republicanism
and political theory / C. Laborde, J. Maynor (eds.) Oxford: Blackwell, 2008. Р.76.
2
Далее используются данные опроса, проведенного в 2019 г.
45
Людям можно доверять
60
60
47
50
50
40
40
30
Считают себя
сторонником
какой-либо партии
Интересы таких, как я,
не учитываются
при формировании
политики
30
20
20
31
58
11
10
10
15
0
0
17
20
5
33
подгрупа civis подгруппа servus
Нет смысла
объединяться
43
с другими
Нет смысла голосовать,
все решают без нас
Рис. 7. Представления о политической среде подгрупп респондентов,
выделенных по критерию уверенности в защите закона при конфликте
с властью
31 % респондентов civis и 6 % респондентов servus полагают, что
в российском обществе власть действует в интересах большинства
населения.
По мнению 70 % и 40 % респондентов соответствующих подгрупп,
в основе российской политики лежит выгода; 33 % и 9 % – принципы соблюдения прав человека, 62 % и 36 % – принципы закона.
Последние данные «корректируются» представлениями респондентов о содержании законов, указывающими на невысокую правовую
легитимность последних, и о том, что немногие воспринимают законы как «продолжение граждан»: только 53 % civis и 36 % servus согласны с утверждением, что законы помогают гражданам в решении
их проблем.
Различие между когнитивными, мотивационными и поведенческими установками подгрупп civis и servus подтверждают положения
теории господства о том, что власть произвола формирует состояние
внутреннего подчинения (см. рис. 8).
С разницей почти в 40 п.п. респонденты civis и servus согласны
с тем, что людям можно доверять (48 % и 11 % соответственно).
Уровень доверия прямо коррелируется с предрасположенностью к
ориентации на общее благо и включению в жизнь сообщества. С тем,
что каждый сам решает свои проблемы и нет особого смысла объединяться с другими, согласны 20 % респондентов первой группы и
43 % – второй.
46
Власть действует
в интересах большинства
В основе политики лежит
принцип соблюдения закона
62
70
70
60
60
50
50
36
40
40
30
30
31
20
20
6
10
10
9
36
Законы помогают
52
гражданам
в решении их проблем
33
В основе политики
лежит принцип
соблюдения прав человека
подгруппа civis подгруппа servus
40
В основе политики
70
лежит принцип выгоды
Рис. 8. Когнитивные, поведенческие и мотивационные установки подгрупп
респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона
при конфликте с властью
Как разное социальное воображаемое респондентов двух подгрупп влияет на важнейшие основания гражданской идентичности –
их веру в способность власти над собой и в способность оказывать
влияние на принятие общественно значимых решений?
Лишь 5 % ощущающих себя вне власти произвола согласны с утверждением: «Нет смысла голосовать, все решают без нас». Этого
мнения придерживается в шесть раз больше респондентов группы
servus (34 %). 17 % респондентов civis согласны с утверждением:
«Интересы таких людей, как я, при формировании и реализации политики не учитываются ни на каком уровне». Так считают более чем
в два раза чаще респонденты servus (58 %).
Отношения господства снижают чувствительность подвластных
к гражданским добродетелям, отчуждают их от политики. Считают
себя сторонниками какой-либо политической партии 31 % респондентов civis против 16 % servus.
Господство как форма социальной патологии лишает агентов социального взаимодействия способности к рефлексии по поводу нормативного содержания последнего и, как следствие, угнетает процессы (вос)производства социального и конституирования политического пространства.
47
4. Политика граждан: конфликт концепта
и практик господства
«Политика граждан» крайне интригующий концепт. В какой-то
мере чуть ли ни квинтэссенция демократии с ее принципами соучастия элитарных и неэлитарных слоев, признанием неискоренимых
прав человека, приоритетами свободы и гражданского достоинства,
ответственности и другими базовыми атрибутами. Однако в этой
искушающе притягательной для любого нормального, уважающего
себя человека формуле организации власти кроются серьезные подводные камни.
Начнем с того, что власть является генетическим основанием социальной организации жизни человека, а политика – важнейшим
средством конструирования и урегулирования конфликтов, мощнейшим орудием обретения группами и индивидами ключевых общественных ресурсов. Другими словами, политика прямо или косвенно
направлена на получение любыми общественными игроками бенефита в его самых различных формах: от повышения социального статуса
или укрепления легитимности до финансово-экономических активов
и репутационного капитала. Но поскольку население, как правило,
участвует в политике опосредованно, используя различных медиаторов и своих представителей, то доступное ему поле власти ограничено набором публичных акций (манифестаций, собраний, революций
и проч.), отношениями с институтами государственного управления,
а также участием в массовом дискурсе и отчасти в делиберативных
процессах.
При этом население также может требовать от правящего меньшинства удовлетворения своих интересов или же стремиться поддерживать зависимость правительства от сообщества граждан. Только
никаких гарантий исполнения этих требований не существует. Хотя
бы потому, что правящие круги – это профессионалы, у которых есть
свои интересы и которые прекрасно знают, как им избежать не устраивающего их контроля со стороны населения.
Из сказанного вытекают два принципиальных вывода: во-первых,
к формам «политики граждан» можно отнести только обозначенные
выше и, подчеркнем особо, публичные формы отношений власти и
общества. Однако они свидетельствуют о том, что, во-первых, зона
принятия ключевых политических решений является абсолютно закрытой для населения, а во-вторых, что все показатели уровня политической конкуренции, плотности и интенсивности гражданского
участия, его масштаб и конечная результативность относятся исключительно к особенностям конкретных политических систем и носят
открытый характер. Причем при всех вариантах развития событий
48
принципиальное значение имеет тот факт, что политическое участие
граждан обладает не универсальным, а контекстуальным характером,
которое принципиально зависит от типов политических систем и стадий их исторической эволюции.
Это важно подчеркнуть еще и потому, что здесь играют роль не
только особенности политических систем, но и уровень мотивации
самих граждан. В то же время, как показывает мировой опыт, для абсолютного большинства граждан политическое участие есть кризисная форма активности, побуждающая человека к вовлечению в такого рода деятельность только в крайних обстоятельствах. А поскольку политическая активность граждан носит неопределенный и даже
эпизодический (в рамках государства) характер (не считая 5–7 % активистов), то понятно, что правящие круги имеют неоспоримые преимущества перед такими политическими партнерами.
Во-вторых, пространство политики изначально содержит структурный раскол на правящее меньшинство и большинство населения.
Поскольку элитарные и неэлитарные слои в равной степени могут
играть политические роли, возникает простой вопрос: кто же является более искусным игроком, способным получить от использования
политических инструментов больше ресурсов, статусов, активов и
т. д.? С учетом, естественно, и того факта, что правящие круги, встраивая политические инструменты в общую систему управления государством, имеют в своем распоряжении скрытые от общества латентные формы политического влияния и давления.
Видимо, это риторический вопрос. Как показывает многовековой опыт, властные диспозиции правящих кругов позволяют им,
во-первых, совмещать поддержание своего статуса и политического
порядка с целенаправленной деятельностью по изменению социальных конструкций, а во-вторых, эти же полномочия сохраняют для
правящей элиты все возможности для распределения общественных
ресурсов и благ с учетом (нередко приоритетным) их собственных
интересов. В то же время особенности политического местоположения сообщества граждан оставляют их на периферии и управления
государством, и влияния на распределение ресурсов, и, конечно же,
на обретение всех этих благ. Причем аффиляция госменеджеров с
крупными бизнес-игроками только усугубляет социальный и экономический раскол между управляющими и управляемыми.
К сожалению, опыт показал также, что владевшая умами теоретиков общедемократическая идея зависимости власти от общества и ответственности правящего режима от гражданского волеизъявления –
всего лишь нормативное требование, в рамках которого правящий
класс находит бесконечное множество вариантов для сохранения и
своих доминирующих позиций, и преимуществ в распределении и
49
перераспределении ресурсов. При этом до настоящего времени – кроме апелляции к морали и этике правящих кругов – так и не найдены
надежные механизмы контроля граждан над корпусом лиц, управляющих государством.
Следует особо подчеркнуть, что классическая интерпретация
«политики граждан» (до сих пор вызывающая искренние симпатии многих современных ученых) сложилась в ХVIII–ХIХ вв. в
процессе формирования основных механизмов социального представительства и институционального дизайна буржуазно-демократической системы правления. В этих условиях, с одной стороны,
появилась и окрепла система дуальной политики (предполагающая
совместное, хотя и не равнозначное, участие элитарных и неэлитарных слоев в организации и осуществлении государственной власти),
а с другой – получили распространение представления об определенной зависимости правящего меньшинства от воли гражданского
населения.
Надо признать, что динамика становления этого типа политической системы на Западе частично повлияла на механизмы перераспределительной государственной политики, что позволило во второй половине прошлого столетия говорить о правовом и социальном
государстве. Однако даже такие параметры государственной власти
ничуть не изменили полиморфную природу самого государства, и
поныне обладающего возможностью альтернативной трансформации территориальной власти и даже утраты своего общегражданского статуса. Не менее существенно и то, что эти условия сохранили и
значительный разрыв в уровне жизни основной части и населения и
верхушки общества в лице чиновников, крупных бизнесменов и других привилегированных фигур.
Исторический опыт западных демократий в ХХ в. часто расценивают как такой период политического развития, активизации
гражданского общества и повышения роли среднего класса, который
наметил прямой путь к коллективным методам формирования государственной политики и справедливого распределения общественных благ. Однако такие надежды не оправдались. Поскольку никакая
политическая конкуренция партийных структур, поощрение дискурсивных практик или развитие институтов гражданского общества,
хотя и давали известный шанс на более справедливое распределение
природной ренты и денег налогоплательщиков в интересах основной
части населения, но так и не смогли поколебать привилегированные
позиции и интересы правящего меньшинства.
Понятно, что на этом фоне публичный дискурс, партийные и даже
парламентские дебаты, давление общественного мнения, требования
граждан и проч. формы «политики граждан» становятся малозначи-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]