Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
говорил: называть себя поэтом — это все равно, что сказать
«я хороший человек». Критики всегда будут. Как всегда будет поэзия. Напомню слова Бродского: «Пока существует такой язык как
русский, поэзия неизбежна». Значит, неизбежна и критика, потому
что художнику нужен собеседник.
— Вы получаете отклики на свои критические статьи?
— Критика — это часть периодики. Поэтому рассчитывать
на то, что на нее будут отклики, пожалуй, наивно. Хотя возникают
иногда в других критических статьях цитирования, с тобой спорят, солидаризируются. Чаще критические суждения становятся
реакцией на выход книги. А книги выходят тогда, когда критик
достигает какого-то рубежа, оглядывается на прожитое. И то, что
не устарело, собираешь под одной обложкой. Пять лет назад у меня
была издана книжка. Вышло несколько рецензий, одна из них,
лестная, в журнале «Урал». А в журнале «Новый мир» о той
особенности, за которую в «Урале» говорились приятности, укоряли: мол, слишком легко написано. Рецензенту хотелось, чтобы
суждения были более весомыми… Сегодня книгу можно издать
за неделю, в советское время на это уходили годы. Когда вышел
первый сборник Высоцкого «Нерв», газета «На смену» попросила
меня о нем написать. Написал. Потом в редакции увидел материал
в макете — половина газетной страницы, с портретом Высоцкого,
как положено. Утром иду в киоск, покупаю несколько экземпляров, открываю — статьи нет. Звоню в редакцию, мне отвечают:
обком ВЛКСМ решил, что эта статья не должна появиться в подотчетном ему органе. Через несколько лет материал вышел-таки
в этой газете, но было уже другое время и другой эффект.
— Знаю, что кафедра, которую Вы возглавляете, не раз участвовала в выдвижении кандидатов на Нобелевскую (а также
и на Букеровскую) премию. Как происходит этот выбор? Какими
критериями Вы руководствуетесь?
— Для нашей кафедры это, конечно, очень лестно. Тут сыграл
роль прежде всего авторитет Уральского университета имени
Горького, авторитет нынешнего УрФУ. Процесс отбора проходит
не всегда гладко — у нас могут быть разные точки зрения, и когда
251
надо выбрать одну кандидатуру, без споров не обойтись. К счастью, эти споры никогда не сказываются на отношениях между
сотрудниками кафедры. В советское время всегда были художники, которых стыдно было не прочитать: новый роман Айтматова, повесть Распутина, новый сборник того же Евтушенко.
Сегодня мы оказываемся в ситуации, когда литература приватизируется, становится частным делом того, кто пишет, и того, кто
читает. Поэтому найти точки соприкосновения у разных читателей бывает сложно, приходится искать некую равнодействующую.
Важно не только назвать своего кандидата, но и обосновать свое
мнение. Ведь, называя кандидата, ты характеризуешь не только
его, но и себя как творческую или научную инстанцию. Скажем,
некоторые екатеринбургские литераторы, зная о том, что у нас
есть возможность выдвигать на премии, иногда полушутя-полусерьезно в соответствующие месяцы начинают проявлять к нам
повышенное внимание. Потому что быть даже выдвинутым на эти
премии престижно. Мы, как мне кажется, на нашей кафедре
приходим к тому мнению, за которое нам не стыдно, хотя порой
бывает непросто. В январе мы выдвигали номинанта на Нобелевскую премию 2014 года. Безусловно, нам хотелось, чтобы это
был русский писатель, но, с другой стороны, перед Нобелевским
комитетом не хотелось выглядеть провинциально. Приходится
считаться с реалиями. В русской литературе пока лишь пять авторов удостоились Нобелевской премии. Не так много. И всякий раз
мы понимаем, что реально рассчитывать на эту премию может тот
автор, который имеет международный резонанс, а он-то обеспечивается не только литературными заслугами. Современная русская
литература, приходится это признать, на мировом книжном рынке
не слишком востребована. Ведь вспомните церемонию закрытия
Олимпиады в Сочи: культурные достижения России представляли
художники, композиторы и писатели. Но среди них не было наших
современников. Последняя персона, которая по времени ближе
всего к нам, Иосиф Бродский. Но с момента его смерти прошло
уже столько лет… И когда бываю в других странах и подхожу
к книжным полкам, я, увы, почти не вижу там русской литературы.
Полки русских книг сегодня сохранились разве что в Америке,
252
Израиле, Германии. Классика — Толстой, Достоевский, Чехов —
еще представлена, а современных авторов — единицы.
— Наши современные авторы недостаточно хороши для
западного читателя?
— Интерес к литературе ведь неразрывно связан с интересом к стране, к народу. Хотя, с другой стороны, русская классика
немало способствовала активизации интереса к русскому миру.
Когда лет 15 назад в Миланском университете я спрашивал студентов, почему они выбрали славянское отделение, они отвечали,
что хотят читать русскую литературу в подлиннике. Это было приятно. Сегодня акции литературы и культуры котируются не слишком высоко. Вот нынешний год у нас объявлен Годом культуры.
Надо этому обстоятельству радоваться бы, но мне это кажется
не слишком правильным. Мы живем в мире, где каждый год должен быть годом культуры. А у нас — очередная кампанейщина.
Проблемы в отношении к нашей литературе связаны в том числе
и с проблемами перевода, и с тем, что за рубежом сокращаются
кафедры, где изучают русскую культуру. В XX веке в силу того,
что существовала идеологическая конфронтация, велась холодная
война, наши оппоненты серьезно изучали Советский Союз. В том
числе и русскую литературу. Сегодня интерес к России поубавился, как ни прискорбно. Поэтому нашим кандидатом на Нобелевскую премию в 2014 году оказалась пишущая на русском языке,
но живущая в Белоруссии Светлана Алексиевич (удостоенная премии годом позже. — Л. Б.). Она довольно известна в мире, пишет
на материале советской и постсоветской истории. За этот выбор
нам не стыдно. А обладатель Букеровской премии 2012 года Андрей Дмитриев за роман «Крестьянин и тинейджер» был выдвинут
нашей кафедрой.
— Сколько раз вы участвовали в процедуре выдвижения
и сколько раз поддержали вашего кандидата?
— На Нобелевскую премию выдвигали восемь раз, и наш кандидат ни разу «не сыграл». Но это нисколько не обижает. На Букеровскую премию выдвигаем уже более десяти лет, один раз я был
253
в жюри. Наш кандидат получил премию лишь однажды. Но опять
же мы не расстраиваемся, потому что литература не спорт. Это
в спорте видно, кто пусть на тысячную долю секунды, но вырвался
вперед. А в литературе мы знаем, что даже в той же Нобелевской
премии далеко не все, кто были ее удостоены, остаются по-настоящему читаемыми. Мы знаем достойнейших писателей, которые
ничего не получали. Не премией единой жива литература. Вместе с тем очень значима сама премиальная процедура. Потому что
когда в стране ежегодно выходит свыше 100 тысяч книг, важно,
чтобы тебя просто заметили и назвали, важно оказаться в списке
кандидатов. Каждая премия сначала формирует свой лонг-лист,
куда включаются те произведения, которые допущены до конкурса. Знакомясь с этими произведениями, члены жюри выделяют
для себя наиболее интересные. Если пять-шесть человек говорят,
что это произведение нужно оставить, оно включается в длинный
список. Он может состоять из десятков названий. Потом эти произведения читают все. Когда я был членом Букеровского жюри,
то прочитал 36 килограммов русских романов одного года.
— Это было тяжело?
— Было очень интересно, ведь если бы я не был в жюри,
некоторые произведения не прочитал бы никогда. Это была большая работа, но не напрасная. По крайней мере, половина из этих
36 килограммов была очень приличной прозой. Затем из длинного списка формируется короткий — на основании обсуждения
и голосования. Для литератора самое важное — попасть в этот
короткий список. Потому что не всегда самые интересные произведения выигрывают борьбу, ибо наиболее интересные — как правило, самые спорные.
— Литературная критика влияет на рейтинги продаж?
— В принципе должна бы влиять. Но так получается, что
в России слово «критик» резонирует только внутри самого литературного мира. А за рамками Союза писателей этого резонанса уже
нет. На Западе, допустим, Гонкуровская премия (победитель получает 10 евро) ничего не дает в денежном плане, но она приводит
254
к резкому повышению и гонораров, и тиражей. Поэтому и в материальном смысле, и в читательском авторы выигрывают. А у нас
даже вынесенная на обложку фраза «лауреат такой-то премии»
воспринимается лишь как пиар-ход. Редко когда читатели прислушиваются к мнению критиков. Это связано, наверное, с таким
моментом, как культура чтения. Мы не так уж много можем прочитать книг. Сегодня чтение — это зачастую не чтение, а дегустация. Наверное, несколько десятков книг в неделю через мои руки
проходит. Раньше, в советское время, показателем качества произведения или, скажем так, его состоятельности была публикация
на страницах периодики. Прежде чем стать книгой, произведение проходило проверку журналом. Традиция эта восходит еще
к дореволюционному веку. А сегодня в договорах на долгосрочное
сотрудничество, которые заключают писатели с издательствами,
нередко есть строчка о том, что право первой публикации принадлежит издательству. Улицкая, Славникова, Терехов, Пелевин свои
произведения ныне печатают в обход литературной периодики.
К толстым журналам интерес резко снизился. Да и доступ тоже.
Раньше любая школьная библиотека имела подписку на центральную периодику. А сегодня наша кафедра не подписана даже
на журнал «Урал», нам его редакция просто дарит. И это федеральный университет…
— Вы имеете богатый преподавательский опыт. Подели-
тесь наблюдениями, какие они — нынешние студенты?
— Конечно, счастье — не только заниматься литературой,
но и находиться в вечно молодой, живой среде. Это процесс взаимного донорства: они от нас получают знания и опыт, мы же
благодаря им имеем возможность защитить себя от неумолимости времени. А студенты бывают разными. Как и во все времена.
Может быть, сегодня только острее чувствуется поляризация.
Раньше читаешь лекцию и понимаешь, что большинство имен для
слушателей что-то значат. Даже если они не читали произведения этих авторов и не держали их книги в руках, они примерно
представляют, о чем идет речь. Сегодня общий читательский фон
255
студенчества становится очень разряженным. Может быть, как
следствие этого, вузовские программы стали опрощаться.
— Какие жанры литературы сегодня в моде? Во времена
Чехова писатели и читатели увлекались реалити-рассказами,
в середине XX века — фэнтези. Что сегодня находится на гребне
волны?
— Как всегда, наиболее востребованными остаются жанры
детектива и дамского романа — если говорить о явлениях массовой литературы. А настоящее художественное произведение
может выходить за рамки одного определенного жанра. «Евгений
Онегин» — роман, но роман в стихах. «Война и мир» — то ли
историческое повествование, то ли психологическое погружение.
«Мастер и Маргарита» — здесь три романа под одной обложкой.
Константы в виде жанра необходимы, но когда приходит гениальный автор, он расширяет его рамки. Самым престижным остается, конечно, жанр романа. Но вместе с тем существуют премии
за лучшую повесть, за лучший рассказ, за лучшее произведение
о любви. В данном случае в цене не столько жанр, сколько талант.
— Что Вы читаете сегодня? Какая книга произвела на Вас
наибольшее впечатление и почему?
— Одним из самых сильных впечатлений за последние годы
для меня была повесть Эдуарда Веркина «Облачный полк», опубликованная в шестом номере журнала «Урал» в 2012 году. Потом
она вышла отдельной книгой. Я начинал ее читать без какого-либо
энтузиазма — фамилия автора мне ничего не говорила, более
того, сочетание мужского имени Эдуард с такой улыбчивой фамилией, как Веркин, не настраивало на серьезное чтение. Но начал
читать — и книга сразу захватила. Она о войне. Написана человеком, который участникам войны годится уже во внуки. Рассказ
о подростке на войне, о мальчишке. Война показана не в батальных столкновениях, а в текущей повседневности. Жизнь партизанского отряда. Никакой героики очевидной нет. Рассказчик прошел
войну, и, будучи в преклонном уже возрасте, он вспоминает себя
на войне. Так получилось, что рядом с ним всегда был товарищ.
256
И только в финале возникает фамилия парнишки: оказывается, что
рассказ — об одном из тех пионеров-героев, чьи портреты в мои
юные годы были в каждой школе. И эта плоскостная картинка из
прошлого ожила, обрела объем.
Другим событием стала книга Лидии Гинзбург «Преходящие характеры». О блокаде. Страшная книга, которую я ставлю
в один ряд с «Колымскими рассказами» Шаламова. Вообще
мемуарную литературу читаю с большим интересом, чем беллетристику. Сегодня писатели часто общаются с нами напрямую,
и это чрезвычайно интересно. Замечательный том писем Андрея
Платонова недавно вышел. Приглянулся трехтомник «Литературная матрица», где нынешние писатели рассказывают о писателях
XIX–XX веков. Рассказ получился очень личностный, где и ревность, и любовь. И вроде сам всех прекрасно знаешь, но от книги
получаешь много новой информации. Я бы рекомендовал школьным учителям этот трехтомник, потому что он дает прекрасную
возможность заинтересовать детей самими писателями. Недавно
открыл для себя замечательного Бориса Шергина. Он пишет
сказы, как и Бажов. Я делал доклад на одной из конференций,
погрузился в его тексты и почувствовал региональную специфику. Когда у Архангельска есть Шергин, у Сибири — Распутин,
у Урала — Бажов, то из этих книг и возникает родиноведение.
Ведь любой край — это прежде всего люди. Краю всегда везет,
если у него есть свои художники. Такой край останется в истории
даже тогда, когда административно может и исчезнуть. Литература — одно из самых надежных хранилищ народной памяти.
Дискуссия : Политематический журнал
научных публикаций. 2014. № 3
ПРИЛОЖЕНИЕ
ДВЕ РЕЦЕНЗИИ НА ОДНУ КНИГУ
Быков Л. От автора… Книга не только о стихах.
Екатеринбург : Сократ, 2007.
1
Собранные в книгу статьи известного екатеринбургского
литературного критика очень легко читаются. И не только потому,
что Леонид Быков пишет простыми, ясными предложениями,
да и шрифт хороший. Но ощущение остается досадное — lights
и даже ultra lights (как легкие сигареты — курятся хорошо, но не
действуют). Как будто критик имеет дело только с самым поверхностным слоем анализируемых текстов и поэтому говорит очевидное. Особенно в первой части — об авторах пресловутого Серебряного века, общий такой ликбез, некогда полезный и уместный.
Когда автор переходит к более близким нам по времени авторам
Уральского региона, становится интереснее, но только потому, что
имена эти не у всех на слуху.
Соглашаться скучно, спорить не хочется. Разве вдруг зацепило: «Тогда-то в головокружительной невнятице “Стихов о неизвестном солдате” О. Мандельштама проступят обжигающие своей
простотой пророческие строки о “миллионах, убитых задешево”,
и о том, как
258
Будут люди, холодные, хилые,
Убивать, холодать, голодать,
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат».
Зачем искать пророчество там, где была на момент написания
стихотворения (1937) констатация совершившегося? И миллионы
уже погибли, а могила Неизвестного солдата в Париже появилась
в 1920 году.
Самое любопытное в сборнике — о так называемом русском
шансоне, в котором, по мысли автора, запечатлевает себя подростковая психология. «Исполнитель шансона — вне зависимости от
собственного возраста и возраста своего персонажа — неустанно
педалирует личную мужественность в отношении дам, закона,
ближнего и дальнего окружения, и песенные уверения в том, что
у него «чувства мужские таятся в груди», служат и визитной карточкой, и охранной грамотой». А в то же время «можно сказать,
что для мужской части российского населения шансон — это тот
же дамский роман навыворот. Там у героини все в итоге будет
хорошо, несмотря на текущие горести и неудачи. Тут у героя все
окончится опять-таки тюрьмой, а то и “вышкой”, так что надо
ценить мгновения свободы и радости обладания кем-либо и чемлибо, если таковые (мгновения) имеют пока место». В конце
статьи Леонид Быков вспоминает — в связи с половодьем шансона — слова Михаила Зощенко: «Жизнь проще, обидней и не для
интеллигентных людей». Ну да.
Василевский А. Новый мир. 2008. № 3
2
Обретая собеседника
…Всегда полезно не забывать, что любое
высказывание о явлении искусства характеризует не только (а подчас — и не столько)
это явление, сколько самого высказывателя.
Л. Быков
«Критика бесполезна, но необходима», — говорит своим
студентам и коллегам Л. П. Быков. Продолжим: критики бывают
приятно бесполезны и раздражающе необходимы. Есть критики,
259
подминающие автора под себя, наделяющие его тем, что критику
в данный момент (или всегда) интересно, спорящие и соглашающиеся с этим, ими самими сотворенным, миром. Такая критика
делается по принципу «сам себе герой», поскольку любой текст
читается через проекцию собственного «я». Она может быть
интересна, если интересна и не очень надоедлива личность критика. Надо только иметь в виду, что, к примеру, Б. Парамонов,
в общем-то, и не пишет о Платонове, а радуется своему изобретательному уму, который может повернуть рассказ «Возвращение» так, а потом и вот эдак, как и В. Курицын скорее не исследует
постмодернизм, но посредством постмодернизма пишет о себе.
Есть объективно отстраненная критика, констатирующе спокойная, близкая к литературоведению, лишенная открытого личностного или публицистического начала, главный и традиционный сюжет которой — «реальность — литература — реальность».
Эту критику (если первая — личностная) легче всего обозначить
тоже весьма традиционно: реальная критика.
Автор книги «От автора» даже и не пытается скрыть свое лицо
(вот оно — на обложке: внимательный, доброжелательный, понимающий взгляд, таящий мгновенную реакцию, экспромт, «разоблачение»), но при этом возникает ощущение: «все сходится», и не
потому, что автор и интересующая его литература похожи друг на
друга, а потому, что автор всегда похож на самого себя, а литература — на себя. Возникает весьма редкий при чтении критических и литературоведческих штудий эффект — радость узнавания.
Леонид Быков помогает читателю без дидактизма и поучи тельства
понять прочитанное, сформулировать мысль так ясно и точно,
что порой ловишь себя на белой зависти, почему это не пришло
в голову тебе самому.
Так писать о литературе не каждому дано. Для этого необходимы и талант, и абсолютный художественный слух, и безграничная эрудиция. Л. Быков обладает природным чувством слова и,
зная за собой это, любит изящно выстроить фразу, поиграть смыслами: «Ахматова владела искусством ощущать высоту интимного
и интимность высокого», «Шансон как шанс и сон» — каждый
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]