Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
очевидно раздвинулись, соблазняя и вдохновляя на научный поиск
и, стало быть, на неизбежный риск.
На вводных страницах А. А. Деменева отмечает, что образ
Дягилева в литературоведении не рассматривался. А не рассматривался он, хотя о Дягилеве давно написаны тома воспоминаний,
именно из-за того, что все эти мемуарные страницы не воспринимались как текст, объединяемый одним героем и одной эпохой.
Такое восприятие и предложено в рассматриваемой диссертации,
что делает ее безусловно актуальной.
Читать работу было, пожалуй, не менее увлекательно, чем
цитируемые в ней разнообразные источники. Обозначив в том же
введении структурные положения, которые востребованы спецификой диссертационного жанра, соискательница изложила далее
теоретические и методологические принципы, какие были приняты за основу при анализе конкретного «именного» мегатекста,
складывающегося из мемуарных составляющих. Установки эти
выглядят вполне продуктивными, что и подтвердили последующие страницы исследования. Но, дотошности ради, позволю себе
одно частное возражение.
Принимая точку зрения диссертантки на мемуары как жанр
«промежуточной литературы», не готов согласиться с тем, что
он «сочетает признаки документальной и художественной литературы». Выходит, что документалистика альтернативна художественности. Меж тем, как свидетельствует сама работа, в дягилевском тексте на документальной основе рождается образ,
обладающий всеми атрибутами художественности. И вообще
литературная практика нового времени, где non-ction существенно теснит ction и в издательских планах, и в премиальных
сюжетах, и в читательских предпочтениях, дезавуирует такое
представление как вчерашнее.
Центральный в диссертации раздел «Образ Дягилева в мемуарной литературе» логично делится на три части. В начальной
после беглого обзора имеющихся источников выявляются содержащиеся в них пластические характеристики первого в мире
арт-менеджера. Далее устанавливаются особенности мемуарного
восприятия событийного содержания дягилевской биографии.
201
А в третьей части речь ведется о том, как в «дягилевском тексте»
проступают ценностно-смысловые ориентиры героя.
Обладатель колоритнейшей внешности, сразу выделявшийся
из любого окружения, Дягилев, как показывается в этом разделе,
в полном согласии с жизнетворческими установками Серебряного века являл собой пример творческого поведения, когда жизненная практика осуществлялась по законам красоты, последовательно и осознанно подвергаясь театрализации и мифологизации.
Отсюда столь часто иронически обыгрываемые мемуаристами
и карикатуристами монокль, цилиндр, трость, петровские усики.
Отсюда мемуарное бликование дягилевского облика в диапазоне
от «денди» до «фата». Отсюда его экстерриториальность, подверженность, если воспользоваться балетной лексикой, дансантности
(т. е. порханию, полетности), когда его самоосуществление происходило между городами (Пермь — Петербург — Париж), между
искусствами (изобразительное искусство — театр — музыка),
между профанным и сокровенным, между бытом и бытием. Спасая себя от прозаического хаоса дней, равно как и уклоняясь
от житейских и эстетических стереотипов, Дягилев буквализировал метафору, ставшую именем художественного объединения,
сделав мир искусства миром и мерой своего существования.
Не танцовщик и не живописец, не музыкант и не литератор,
он, как свидетельствует диссертация, стал артистом не в профессиональном плане, а в экзистенциальном. Он стал художником
своей жизни, и этот художественный ген отчетливо проявлялся
как в его манерах и поступках, зафиксированных мемуаристами,
так и в его жизненной стратегии, осознаваемой в литературе
о Дягилеве post mortem. В «дягилевском тексте», согласно выводам соискательницы, мы имеем дело с двойным жизнестроительством — осуществляемым самим Сергеем Павловичем и творимом его биографами.
Большинство содержащихся в этом разделе характеристик
и обобщений выглядит вполне убедительно. Можно, правда, заметить, что подчас как особенность «дягилевского текста» представляется то, что предопределено особенностями мемуаристики
202
вообще. Когда читаешь, что «“дягилевский текст” органично
включает в себя разные формы чужой речи» или что «личность
Дягилева становится своеобразным средством “проверки” автора
и читателя на принадлежность к культуре ХХ века», то с этим
соглашаешься, но, вместе с тем, спрашиваешь себя: а разве не то
же самое характерно для «ахматовского текста» или, к примеру,
для воспоминаний о В. Шкловском? Не готов я распространить на
весь «дягилевский текст» вывод о том, что здесь «субъект автора
(мемуаров. — Л. Б.) оказывается менее важным, чем субъект личности героя». Если в отношении, скажем, книги С. Лифаря это
справедливо, то вправе ли мы так говорить о воспоминаниях Андрея Белого или С. Волконского?
А вот когда в диссертации обращается внимание на то, что
доминантой образа Дягилева служит деятельное, пассионарное
начало, противостоящее распространенной в отечестве элегически-созерцательной позиции, это воспринимается именно как
«фирменная» особенность образа того, кого спустя десятилетия
В. Кривулин назовет «природным победителем». Этот культурный
герой эпохи был человеком действия в той же мере, в какой был
человеком идеи. (Вот о ком, заметим попутно, надо писать книгу
в серии «Жизнь замечательных людей»
22
).
Где есть текст, должен быть, как правило, и контекст. «Дягилевскому контексту русской литературы» посвящен особый раздел исследования. А. А. Деменева правомерно характеризует
взаимодействие текста с контекстом, когда пишет: «С одной стороны, он формирует его, с другой стороны, контекст воздействует
на текст и, в свою очередь, включается в него». Отдельные фрагменты этой части диссертации показывают, как с образом Дягилева соотносятся такие явления русской литературной классики,
как чеховский «Вишневый сад», ахматовская «Поэма без героя»,
набоковские романы «Машенька» и «Защита Лужина». При интерпретации этих произведений имя Дягилева ранее уже возникало,
но диссертантке удалось дополнить и развить намеченные ранее
22
И такие книги в «ЖЗЛ» вскоре появились: Чернышева-Мельник Н. Дягилев.
М., 2011 ; Брезгин О. Сергей Дягилев. М., 2016.
203
параллели. В целом исследование позволяет сделать вывод о том,
что С. П. Дягилев своей деятельностью стимулировал не только
живопись, театр и музыку, но и литературу.
Отметив содержательную насыщенность всей работы,
выскажу несколько пожеланий. Большее внимание можно было
уделить самим «дягилевским текстам», то есть его статьям и письмам. Ведь в них («Сложные вопросы», «Иллюстрации к Пушкину», «В час итогов» и др.), собственно, и формулировались
основные творческие установки героя. Не лишне было обратить
внимание и на «дягилевский след» во французской литературе
(«Содом и Гоморра» М. Пруста). Это позволило бы подчеркнуть
общемировую роль импресарио, который открыл дверь в Европу
для русского искусства. В этой же связи еще одно: пусть работа
и литературоведческая, но в ней уместными видятся выходы
и в сферу изобразительного искусства. Без портретов и шаржей,
выполненных В. Серовым и Ф. Малявиным, А. Бенуа и Л. Бакстом, К. Сомовым и М. Ларионовым, Ф. Шаляпиным и И. Стравинским, П. Пикассо и Ж. Кокто, а в недавние годы С. Аминовым
и Р. Габриадзе, «дягилевский текст», конечно же, непредставим.
Из частностей. Поскольку сам Дягилев признавался (в письме
к Чехову): «Мы относимся со сладострастием к каждой запятой», — укажу на то, что словосочетание «дягилевский текст»
в работе фигурирует то в кавычках, то без оных.
Автореферат и шесть доступных мне публикаций соискательницы дают полное представление о данной работе, обнаруживающей как теоретический, так и учебно-практический интерес для
всех интересующихся отечественной мемуаристикой и — шире —
русской культурой ХХ века.
Будучи самостоятельным и завершенным литературоведческим исследованием, диссертация «“Дягилевский текст” в литературе» отвечает всем требованиям, предъявляемым к кандидатским
диссертациям, а ее автор Анна Анатольевна Деменева, без сомнения, заслуживает ученой степени кандидата филологических наук
по специальности 10.01.01 — русская литература.
204
7 декабря 2010
О диссертации И. Б. Ничипорова
«Авторская песня 1950–1970-х гг. в русской поэтической
традиции: творческие индивидуальности,
жанрово-стилевые поиски, литературные связи»,
представленной на соискание ученой степени
доктора филологических наук по специальности
10.01.01 — русская литература
Авторской песне (далее — АП) грех пенять на невнимание
к себе со стороны литературоведения. Создатель обсуждаемого
труда имел право сказать, что «накоплен серьезный опыт в изучении АП». При том, что нет ни единой брошюры о таких поэтах,
как В. Соколов, О. Чухонцев, В. Шефнер, С. Липкин, И. Лиснянская, Н. Коржавин, А. Межиров, Ю. Мориц, Г. Русаков, счет книгам о В. Высоцком или Б. Окуджаве — персональным и коллективным — уже пошел на второй десяток. Да и сборники самих
авторов АП издательства и торговля предлагают ныне куда охотнее и чаще книг большинства лириков, не склонных к щипковому
инструменту.
Возможно, остаточная — с 60–70-х годов прошлого века —
популярность гитарной поэзии (на фоне катастрофической атрофии интереса к стихам, так сказать, чисто литературным) стимулирует и исследовательский на нее спрос. С другой стороны,
нередки в последнее время суждения, в том числе и корифеев АП,
о том, что «век гитары прошел» (А. Городницкий), и, стало быть,
это явление можно рассматривать в его целокупности — от восхода до заката. Уже поэтому предпринятое И. Б. Ничипоровым
исследование выглядит актуальным.
Сфокусированные в диссертационном томе (объемом
в 410 стра ниц) усилия соискателя впечатляют как широтой именного ряда вовлекаемых в сферу анализа бардовских индивидуальностей (и, в частности, М. Анчарова, Е. Аграновича, Н. Матвеевой, Е. Клячкина, А. Дольского, отнюдь не заласканных критикой
и литературоведением), так и разнообразием аспектного подхода
к этим индивидуальностям (тут и тематические предпочтения,
205
и интерпретация духовно-нравственной проблематики, и жанровые характеристики, и сопоставления с классиками и современниками, и обращения к специфике топики АП). Диссертацией
и предшествовавшими ей публикациями (61 работа) соискатель
засвидетельствовал свое превосходное знание анализируемых
источников, завидную осведомленность в трудах предшественников (326 позиций в библиографическом перечне), способность
типологизировать крайне пестрый и разнородный стихотворный
материал.
Немало в диссертации и более частных примечательностей. Это страницы и о лирической природе «арбатского текста»
Б. Окуджавы, и о типологических сближениях в характерологии
персонажей В. Высоцкого и В. Шукшина, и о культурфилософских рефлексиях А. Галича, и о двуголосой природе песенных сказов Ю. Кима, и о том, что развенчание советской идеологии в опусах И. Талькова «оказывается неотделимым от конструирования
новой утопии о Великой Руси, праведном народе, пострадавшем
от темных сил»…
Но возражений диссертанту возникает, пожалуй, не меньше,
чем солидарности с ним. И главное мое расхождение с И. Б. Ничипоровым — это принципиальное несогласие рассматривать АП
как явление сугубо и всецело литературное, чья эстетическая
значимость «независима от факта… песенного исполнения».
Последовательное, за немногими исключениями в параграфах
о М. Анчарове и А. Дольском, игнорирование песенной природы
рассматриваемого явления оборачивается тем, что в работе зачастую анализируется не авторская песня, а сочинения авторов АП,
что, полагаю, не одно и то же.
Я готов разделить литературный патриотизм соискателя,
когда он манифестирует желание рассматривать АП как явление
отечественной поэзии, равно как могу подписаться и под тезисом
о приоритете словесной составляющей в АП над прочими компонентами. Однако если на эти прочие компоненты не обращать внимания, тогда «за кадром» останется и специфика АП как явления
206
собственно поэтического. Подобно тому, как разговор об искусстве театра не может ограничиваться анализом составляющих его
репертуар пьес, изучение АП обязывает учитывать ее самобытность, нетождественную «просто стихотворению».
Уже на вводных страницах данного фолианта не помешала бы
теоретическая рефлексия по поводу природы АП. Правда, на с. 10
приводятся мнения героев диссертации, призванные подтвердить исходный тезис ее автора об «относительной эстетической
автономии поэзии в составе АП». Но даже среди этих цитат есть
суждение В. Высоцкого, акцентирующего разницу между песнями Б. Окуджавы и их, этих песен, стихами: «…я услышал, как
Б. Окуджава поет свои стихи, и увидел, что стихотворные строки,
которые я раньше читал глазами, работают намного сильнее, когда
он исполняет их с гитарой». И другие герои рассматриваемого
труда, как бы ни подчеркивали приоритет слова в АП, никогда не
упускают из виду ее отличия от сугубо текстовой (скажем так) поэзии. Юлий Ким: «Существует заблуждение, что бардовские тексты — тоже стихи. Стихотворения и песенные тексты — не одно
и то же. И то, и другое есть поэзия, но это совершенно разные
вещи по своей природе, структуре» (Ким Ю. Не покидай меня,
весна! Екатеринбург, 2004. С. 149). Евгений Клячкин: «У меня
есть стихи — мало, но есть. Но песня тогда становится песней,
когда я чувствую, что этим стихам не хватает музыки и музыка
доскажет то, чего нет в стихах» (цит. по: Литературная газета.
1994. 19 окт. С. 6). И даже не чуждый самолюбования Игорь Тальков подчеркивал: «У меня песенные тексты в основном… И я бы
просил, чтобы это пометили, что это именно песенные тексты,
а не стихи» (Тальков И. Монолог. М., 2001. С. 56). Приведу мнение
еще одного барда — Вадима Егорова: «При всем моем высочайшем пиетете по отношению к Булату Окуджаве ответьте, положа
руку на сердце: не напиши он свои нехитрые и гениальные мелодии на полторы сотни стихов — кем бы он был сегодня? Одним
из двух-трех десятков поэтов, среди которых есть и посильнее,
207
чем он… Значит, не в одной поэзии дело, а в том таинстве, которое рождается из необъяснимого единства стихотворения и мелодии» (Культура. 1996. 18 мая). А теперь уже обобщающее высказывание Б. М. Гаспарова: «Между тем смысл словесного текста
в составе музыкального произведения существует только в силу
того эффекта, который возникает из его взаимодействия с музыкой» (Тыняновский сборник. Вып. 12. М., 2006. С. 158).
Все герои данной диссертации писали собственно стихи
и стихи для песен. Вот и показать бы эту нераздельность и эту
неслиянность. Показать общность, обусловленную одним творческим почерком, узнаваемым не только в стихах, но даже и в прозе
(коль уж в работе есть страницы о прозе Ю. Визбора), и вместе с тем акцентировать разницу. Собственно стихи самодостаточны. Сошлюсь на Елену Шварц: «Чем сильнее музыка поэзии,
тем меньше годится она для пения» (Дружба народов. 2004. № 9.
С. 212). «Пространство между буквами, — говорит поэт (и песенник) Михаил Андреев, — в песне будет заполнять музыка. И это
пространство ей необходимо оставить» (Литературная газета.
2005. 25–31 мая). А «в хороших стихах не хватает “пористости”
для музыки» (Борис Заходер).
К сожалению, эта разница для диссертанта несущественна.
И термины «песня» и «стихотворение» фигурируют в работе,
повторяю, как синонимичные. Более того, на многих страницах
анализируются вовсе не песни — скажем, в третьем параграфе раздела об А. Городницком лишь три текста представлены как песни,
а 13 — как стихотворения; то же самое — в разделе об Е. Аграновиче. Подробно в работе рассматриваются циклы, поэмы и даже
прозаические, как у Ю. Визбора, тексты. В тех же случаях, когда
характеризуются стихи песен, они, вырванные из семантического
континиума этого синкретического жанра, без интонационного
подкрепления голосом и аккомпанементом могут оказаться весьма
уязвимыми. Причем это относится не только к таким литературным дилетантам, как И. Тальков и О. Митяев (кои удостоились
208
в работе — вопреки ее хронологическим рамкам — отдельных
параграфов), но и к Ю. Визбору, Е. Клячкину и даже Б. Окуджаве.
Вот строки первого — о столице:
Ты не просто город где-то,
Ты видна в любой ночи —
Разнесли тебя по свету,
Словно песню, москвичи.
Вот строчка второго:
Легкие штрихи один с одним ложатся рядом.
Вот образная приблизительность Б. Окуджавы:
Когда мы уходим (хоть в дождь, хоть в сушь),
у ворот стоят наши матери —
первооткрыватели наших душ,
как материков открыватели.
Правда, очевидные стилистические и образные упущения
в приводимых соискателем цитатах немногочисленны. Зато постоянны слишком громкие аттестации, которыми предваряются или
итожатся воспроизводимые в работе строфы. На одной только
с. 94 определение «философский» встречается семь раз! Философские элегии пишут, если согласиться с диссертантом, и Ю. Визбор, и О. Митяев, и Е. Клячкин. А об уровне философичности
и элегичности можно судить по такой хотя бы цитате из стихотворения Е. Клячкина «Холмы», в котором, как настаивает соискатель, вырисовывается «своего рода обобщение ключевых мотивов
философских элегий» автора:
И хоть в спасательный покой,
срывая путы, рвется тело,
но, как бы тело ни хотело,
ему дороги нет такой.
Такими же литературоведческими гиперболами кажутся
мне слова о «многоплановости эпического изображения»
209
в военных песнях Е. Аграновича, а ведь такой многоплановости нет ни в «Сотникове» В. Быкова, ни в «Пастухе и пастушке»
В. Астафьева. Да и название всей второй главы «От лирики к трагедийному песенному эпосу» обещает, на мой взгляд, больше,
чем глава содержит. (Вообще в этой связи замечу, что эпические
возможности песенного наджанра обусловлены не тем, сколько
десятков или сотен персонажей получат в нем право голоса, а тем,
что через песню могут самоидентифицироваться тысячи, а то
и миллионы тех, кто ее слушает или поет). А разве нет форсирования звука в строчках о «романном расширении охвата судеб лирического “я” и других персонажей» в песнях О. Митяева? Или вот
в такой характеристике: «…планетарный масштаб художественной мысли, интуитивно соотносящей циклы движения Вселенной
с масштабом человеческого века»? Какое произведение имеется
в виду? «Пирамида» Л. Леонова или «Роза Мира» Д. Андреева?
Да нет, восьмистрочный окуджавский «Голубой шарик»…
Особенно подвержены преувеличениям сопоставительные
пассажи: «Образ Вселенной приобретает у Тютчева и Окуджавы
трагическое звучание…», «Клячкину-лирику близка тютчевская
антиномия дня и ночи…», «Обостренное чувство пути сближает Высоцкого с Блоком…», «Как и в стихотворениях Высоцкого, герой поэмы Маяковского…», «В произведениях Пушкина
и Галича…» (с. 335), «В художественном сознании Ахматовой
и Галича…». В параграфе о «московском тексте» у М. Цветаевой
и В. Высоцкого десять раз встречается конструкция «Как и у Цветаевой, в песенной поэзии В. Высоцкого…».
Но прекратим сетования на недостаток внимания к литературной специфике АП (хотя ее выявлению могли бы способствовать не только сопоставления стихов и песенных строк героев
диссертации, но и сопоставления их песен с созданиями профессиональных текстовиков вроде Л. Дербенева или Н. Добронравова, равно как и с нередкими опытами в песенном жанре таких
вполне состоявшихся поэтов, как Р. Рождественский, Р. Казакова,
Д. Сухарев). Не будем ворчать на пунктирность соображений
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]