Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
о социальном значении АП, хотя таковое, само собой, не сводится
к оппозиции тоталитарному сознанию (песня, как выразился
И. Бродский, это «форма лингвистического неповиновения»,
однако давление официоза на бардов и их творчество, считаю,
в работе преувеличено). Да, их тогда не печатали так, как сегодня.
Их вообще не печатали. Но ведь все и выступали, и магнитофониздатом распространялись! Вот строки из дневника В. Высоцкого
1973 года: «Лечу в Новокузнецк. На 3 дня. 19 выступлений». Шекспира тоже при жизни, кажется, не печатали — его играли в «Глобусе». Вот и барды звучали по всей стране, а если и подвергались
идеологическому давлению, в конечном-то счете это им шло на
пользу. У Евг. Аграновича есть циничная, но точная констатация:
Вот счастье здесь Высоцкому поперло,
На Западе зазря бы он погиб.
Спасибо, что ему сдавили горло —
Оригинальный получился хрип.
Поэтому мне кажется резонным некогда сделанный Ю. Мориц
вывод: «Сила бардовской песни в том, что она создала свой особый язык, который больше правды говорил нам тогда, чем теперь
мы можем прочесть» (Советская культура. 1988. 10 дек.).
Зато не скроем сожаления о том, что незатронутой осталась
очень важная именно литературная заслуга АП: в условиях, когда
постоянные дуновения с обоих побережий Атлантики грозили
эпидемией верлибра, а изнутри отечественную поэзию соблазняла логическая изощренность будущего Нобелевского лауреата,
именно авторская песня отстаивала русскую просодию, именно
она подтверждала жизнеспособность национального мелоса (хотя
и при этом в силу устного своего бытования АП едва ли могла
претендовать на «ключевую роль в литературном процессе»).
Есть у меня некоторые недоумения по поводу очевидно мозаичной структуры работы. Если соотнести ее оглавление с обозначенными в реферате публикациями, то напрашивается предположение, что обсуждаемый труд не столько последовательно написан,
сколько собран из самостоятельных и подчас факультативных
211
этюдов. Поэтому возникают неожиданные в рамках заявленной
хронологии имена (если уж говорить о тех, кто после Окуджавы
и Высоцкого поддерживает авторитет АП именно литературно,
то это, само собой, не И. Тальков и О. Митяев, а М. Щербаков,
В. Долина, Т. Шаов). Поэтому избирательны и некоторые аспекты:
почему отдельно говорится о педагогическом потенциале песен
Ю. Визбора, а воспитательные возможности сочинений других
авторов так не рассматриваются. Меж тем этическая составляющая АП не менее значима, чем эстетическая. С полным правом можно считать АП школой повседневной нравственности,
и не случайно однажды было сказано, что у Окуджавы — лучшая
в стране аудитория.
И, наконец, о частностях. Работа тщательно выверена стилистически и фактологически. Раздражает лишь мелькающее определение АП как синтетической — уместней было бы исходить
из понимания синкретической природы жанра. Царапнула родовой
рассогласованностью фраза: «…атмосфера коммуналки, где жила
поэт…». Песня «Александра», приписанная одному Ю. Визбору,
создана им в соавторстве с Д. Сухаревым. Дебютный сборник
А. Городницкого «Атланты» вышел не в конце 1950-х, а десятилетием позже — в 1967 году. И у того же А. Городницкого нет цикла
стихов «Колокол Ллойда» — под таким названием поэт публикует
в своих сборниках стихи второй половины 1980-х годов.
Как бы мне ни хотелось следовать методической рекомендации, сформулированной в памятной всем песне: «Давайте говорить друг другу комплименты», — миссия оппонента обязывает
обращать внимание и на то, что вынуждает озвучивать фразы,
выдержанные в иной тональности. В целом данное исследование
соответствует всем требованиям ВАК, предъявляемым к докторским диссертациям, и, полагаю, его автор Илья Борисович Ничипоров сумеет в ходе защиты подтвердить правомерность своих
притязаний на степень доктора филологических наук по специальности 10.01.01 — русская литература.
212
30 сентября 2008
О диссертации М. В. Воробьевой
«Анекдот как феномен повседневной культуры
советского общества
(на материале анекдотов 1960–1980-х годов)»,
представленной на соискание ученой степени
кандидата культурологии по специальности
24.00.01 — теория и история культуры
Анализировать так или иначе юмор — это, как давно замечено, самое смешное занятие на свете. Характеризовать анализ
анекдота — занятие еще более анекдотичное. М. В. Воробьева
не постеснялась встать под ироничный прищур высокочтимых
членов диссертационного совета, тем самым склонив и своих
оппонентов к не меньшей интеллектуальной отваге.
Анекдоты любят все. Если не рассказывать, то слушать.
Некоторые их коллекционируют. И только единицы их изучают.
А поскольку совокупность отечественных анекдотов такова, что
ее число можно безошибочно обозначить как бесконечность плюс
один, то само собой разумеется, что выдвинутое на защиту сочинение М. В. Воробьевой надлежит признать актуальным.
Согласно известной всем банальности, человечество расстается с прошлым, смеясь над ним. Фольклорный материал, рассматриваемый в данной работе, засвидетельствовал обреченность
советского образа жизни и мысли. Хотя нельзя не признать, что
прощание с этим образом в нашем отечестве затянулось. Что
опять-таки подтверждает еще одну тривиальность — мы движемся
по маршруту истории согласно сформулированному Владимиром
Ильичем постулату: «Шаг вперед — два шага в ином направлении». Так что вполне возможно, что, смеясь над недавним прошлым, мы репетируем свое будущее. И это совсем не лишний раз
акцентирует своевременность труда, вынесенного на защиту.
Анекдот — жанр, где художество неотделимо от повседневности. И, пожалуй, ничто так не объясняет культуру народа и эпохи,
как анекдоты этого народа и этой эпохи. И потому сей жанр так
213
расположен именно к культурологическому (а не филологическому или историческому, не говоря уже о юридическом) освоению, когда междисциплинарность культурологии как таковой
(именно междисциплинарность, а не межеумочность, как полагают некоторые) позволяет показать смысловую поливалентность
изучаемого феномена, лаконизм и юркость которого дает ему
возможность органично себя чувствовать в разных измерениях,
не поддаваясь любому из них, так сказать, по отдельности. Вот
почему, будучи патриотом филологии, я не могу сожалеть о том,
что данная работа защищается не по филологической специальности, а по той, что зашифрована цифрами 24.00.01. Так резонней.
Двумя первыми главами диссертация М. В. Воробьевой убеждает, что ее автор отчетливо осознает социокультурную специфику анализируемого жанра. На этих страницах анекдот
охарактеризован как явление двух (собой их связующих) сфер
культуры — речевой и смеховой. Инвентаризируется жанр и по
своим типологическим признакам — таким, как устность, спонтанность, анонимность, комичность, критичность, театральность,
вариативность, транслируемость. Столь же внятно говорится
о том, каковы социокультурные функции анекдота, из которых
акцентируются как основополагающие для жанра критическая,
развлекательная и коммуникативная. Обозначает соискательница
и то, как анекдот себя чувствует в разных видах культурного пространства и в разные периоды отечественной истории.
Правомерно при этом подчеркивается, что крайне демократичному и маргинальному на первый взгляд жанру доступно все
многообразие человеческого бытия. А вот настаивание на том,
что «в анекдотах за осмеиваемым стоят неявные представления
о нормах», что представляется «конституционной чертой современного анекдота», на мой взгляд, дискуссионно. Если анекдот,
как справедливо отмечается в работе, есть «смеховая форма фиксации социокультурной реальности», то следует принять во внимание и то, что смех, как полагают этологи и психологи, отчасти докультурен, ибо обусловлен функционированием подкорки
214
мозга, и потому animal ridens бесконтролен. Анекдот ведь освобождает не только от того, что табуировано властью и господствующей идеологией, но и от того, что предопределяется традициями
и моралью. Для него, согласитесь, нет ничего (и никого) святого.
Неудивительно, что догматический клерикализм так воинствен в отношении смеющихся. Библию можно рассматривать как
собрание притч, но никакой ее фрагмент не назовешь анекдотом.
Христос никогда не смеялся. И всем памятно, как мусульмане
отнеслись к шаржу датчан, где фигурировал их пророк Мухаммед.
Анекдот, не будем забывать, допускает насмешку не только над
изъянами конкретных персон и социума, но и над человеческим
вообще. И этот ингредиент наличествует и в анекдотах советского
времени.
Говоря о месте и роли анекдота в культуре советских лет,
М. В. Воробьева представляет его как жанр, находящийся за пределами культурного официоза, то есть пребывающий в сфере
культурного инакомыслия. Анекдот становится свидетельством
свободы слова в условиях реального отсутствия таковой. И в данном отношении убедительными выглядят соображения диссертантки о том, что последнее советское двадцатилетие не было торжеством тоталитаризма. Столь же резонны и наблюдения о том,
что анекдот при всей его оппозиционности был формой протеста
пассивного. Кухонного. Приватного. И такое говорится, полагаю,
не в укор жанру и его радетелям. Ведь как бы велика у нас в отечестве ни была роль фактора власти, не политикой единой жив человек, в том числе и живший в СССР. Это власти было важно каждого счесть если не за хомо советикус, то за хомо антисоветикус.
Меж тем тогдашний режим потерпел фиаско не только (а может
быть, даже не столько) из-за усилий таких его оппонентов, как
А. Солженицын или А. Сахаров, В. Максимов или Н. Горбаневская, сколько оттого, что в сознании миллионов граждан Советского Союза анекдоты, Высоцкий, Окуджава, «Битлз», джинсы
оккупировали то место, какое, по соображениям властей, должна
была занимать советская (или антисоветская) идея.
215
Вот почему, на мой взгляд, напрасно в работе неоднократно
возникают сожаления о том, что в анализируемый период бытовых
анекдотов было гораздо (или сравнительно) меньше, чем политических. Даже если исходить из цитируемых в этом фолианте текстов, такого дисбаланса не наблюдается (к слову, на демонстрационный материал автор не слишком щедр: первый искомый опус
цитируется на с. 27, да и всего их на начальных 90 страницах
воспроизведено всего 13). Как свидетельствует третья глава диссертации, посвященная феноменологии анекдота в повседневной
культуре советского общества, интеллигентский фольклор отнюдь
не чурался всего житейского. М. В. Воробьева подробно останавливается на том, как избранный ею жанр откликался на тотальный
дефицит и на всегдашнее пристрастие нашего человека к питейной практике. Но ведь, согласитесь, не менее активно анекдот
откликался и на сексуальную проблематику, и на национальную,
и на коммунальную. Забавных историй о близоруком супруге или
злыдне-теще сочинено не меньше, чем о Владимире Ильиче и Леониде Ильиче. И разве одну только идеологическую направленность
имели сериалы о Чапаеве и Штирлице? А такой, скажем, сюжет:
«Учительница спрашивает школьников после коллективного
просмотра фильма о Великой Отечественной войне: — Ребята,
что вам больше всего понравилось? — И в ответ: — Два пожилых
наркомана. — Какие там наркоманы?! — А помните, когда усатый
с трубкой говорит другому: — Мне, товарищ Жуков, ваш план не
нравится»? Разве это о политике?
Сколь бы ни была значимой для жанра абсурдность взаимоотношений власти с народом в наших весях, для анекдота
она остается реакцией на абсурд человеческого существования
вообще. Хотя, конечно же, в тех же английских анекдотах бытийного абсурда и логических нелепиц несравнимо больше, нежели
в отечественных. И тут приходится говорить о невостребованных
в работе резервах или о дальнейших ее перспективах. За кадром
осталась диалектика в анекдоте национального и социального,
то бишь российского и советского. Можно было бы посмотреть
216
и на то, как анекдот, будучи не только отражателем советской
реальности, но и важной ее составляющей, влиял на художественную практику — прежде всего литераторов (скажем, феноменальный в 1990-е годы успех С. Довлатова или И. Губермана в очень
большой степени был обусловлен эксплуатацией этими литераторами поэтики анекдота, когда русский письменный язык вбирал
в себя пассионарность русского устного). Напрашивается и сопоставление весомого бытования этого жанра на излете советскости с его девальвацией в годы путинского правления. При половодье хохмаческих текстов в книжных упаковках и на страницах
периодики, с избытком реализующем развлекательную функцию
жанра, политический аспект современности в них едва ли заметен, хотя живем вроде в атмосфере гласности. Данное обстоятельство, думается, весьма красноречиво характеризует и нынешний
режим, и состояние нашего социума.
И еще одно соображение о том, чего в работе М. В. Воробьевой — работе содержательной и потому небесспорной — мне
не хватило: это рефлексия по поводу выбора источников. Все
цитируемые в работе анекдоты воспроизводятся как таблица
умножения — без ссылок. А вот сноски к высказываниям Л. Троцкого и М. Горького есть, но они выглядят анекдотично, поскольку
отсылают к режимам доступа. Дважды в работе упоминаются
«одиночные любители жанра, собирающие и записывающие анекдоты», и делается осторожное предположение о том, что «возможно, на основе таких записей… издавались сборники советских
анекдотов» — ну как при этом было не сослаться на Ю. Б. Борева,
ревностного собирателя интеллигентского фольклора, издавшего
памятные книги исторических анекдотов «Сталиниада» (1990)
и «Фарисея» (1992)?
Л. Карасев свою «Философию смеха» (тоже почему-то
не упоминаемую в библиографии) начал примечательной фразой
«Выбор слова и тона — вот что важно для того, кто взялся писать
о смехе». Тон данной работы таков, что о смешном в ней говорится
с той мерой серьезности, которая равно далека и от «ученого»
217
занудства, и от навеваемого материалом журнализма. При этом
текст тщательно вычитан.
Автореферат и пять указанных в нем публикаций в полной
мере соответствуют содержанию защищаемого труда.
В целом рассмотренная диссертация представляет собой
законченное самостоятельное исследование, которое полностью
соответствует всем требованиям «Положения о порядке присуждения научным и научно-педагогическим работникам ученых
степеней…», предъявляемым к кандидатским диссертациям, что
позволяет сделать вывод о том, что соискательница Мария Владимировна Воробьева заслуживает искомой степени кандидата культурологии (специальность 24.00.01 — теория и история культуры).
23 декабря 2008
Об автореферате диссертации Е. А. К.
«Категория молитвы и ее художественное воплощение
в поэзии А. С. Пушкина»,
представленной на соискание ученой степени кандидата
филологических наук по специальности
10.01.01 — Русская литература
Тема данной диссертации едва ли была возможна четверть
века назад. В очередной раз убеждаешься в том, что каждая эпоха
пытается воспринимать «наше все» по-своему. Если в советское
время в пушкинском творчестве предпочитали акцентировать
богоборческие векторы, то ныне, когда атеизм многими порицаем почти как гомосексуализм, поэт все чаще предстает едва ли
не голосом православия.
Объектом исследования здесь стали функции и семантика
молитвы в поэзии Пушкина. Правомерен ли выбор подобной
темы? Несомненно. А вот цель диссертации, как она формулируется на с. 3 реферата, а именно изучение влияния на пушкинскую
поэзию молитвы как основополагающего элемента православной
218
модели мира, представляется мне, корректно выражаясь, весьма
дискуссионной.
В чем, на мой взгляд, уязвимость этой сколь обстоятельной,
столь и добросовестной работы? В том, что литературно-эстетическое в ней оказалось в подчинении у фактора конфессионального. Если истины, содержащиеся в пушкинском наследии, суть
«богооткровенные истины» (с. 5), то и речь о них надлежит вести
с амвона или паперти, а не с университетской кафедры.
Диссертантка склонна сводить эмоциональный спектр пушкинской поэзии к «молитвенному» слову, последовательно сопрягаемому со Священным Преданием и такими реалиями, как храм,
икона. При этом специфика пушкинской поэтики связывается
с литургичностью, соборностью, христоцентризмом, умилением,
преображением. Основания для подобных выводов отыскать
в наследии поэта, не спорю, можно. Об этом не без резона писали,
к примеру, Семен Франк (1933) и митрополит Антоний (1939),
Георгий Лесскис (1992) и Ирина Юрьева (1994), Вольфганг Казак
(1999) и Валентин Непомнящий (2001). Но абсолютизация православной интенции способна обернуться микшированием духовноэстетического потенциала пушкинского слова.
Последовательно акцентируя сакрально-клерикальный аспект,
соискательница (невольно или вольно?) сводит, по сути, к оному
пушкинское общечеловеческое, каковое, согласитесь, не замыкается ведь в православных координатах. Русская поэзия золотого века не чужда молитвословия. Но православие, как и любая
религия, деспотично. Оно взыскует послушания. Художнику же,
тем более с такой, как у Пушкина, «всемирной отзывчивостью»
и с такой, как у него, убежденностью, что «поэзия выше нравственности», — ему даже в тех творческих побуждениях, которые
генетически и семантически связаны с данным вероисповеданием,
в рамках последнего тесно. Гуманистическое мировоззрение
поэта было столь свободным, столь земным, столь непредвзятым,
столь жизнеполным, что его проблематично уравнивать с евангелической догматикой, а тем более подчинять ей. Свою «духовную
219
жажду» он утолял, припадая не только к освященным Писанием
источникам.
Вера не изымаема из культуры, но последняя не сводима
к культу. Библейский код был для пушкинских текстов необходимым, но разве менее важным была для него языческая по своему
происхождению античная или фольклорная образность? Разве
обязательно такие чувства, как любовь, братство, благодарность,
и такие состояния, как просьба или покаяние, выводить из христианских постулатов? И разве такие лексемы, как «молитва»,
«Божественные создания», «Божий Промысел», не могут быть
метафорическими, стилистическими или риторическими фигурами? И разве тот же сонет, где славится «чистейшей прелести
чистейший образец», не есть дерзость в отношении Пресвятой
Богородицы? Поэзия и религия если и нераздельны, то все равно
неслиянны. Жаль, что эта неслиянность осталась в реферате
«за кадром». И получается в итоге, что «внемлет арфе Филарета /
В священном ужасе поэт». А надо ли превращать Александра Сергеевича в Николая Васильевича времен «Выбранных мест из переписки с друзьями»?
Чем масштабнее Божий дар, тем сложнее отношения художника со Всевышним. Русский космос Пушкина, смею думать,
объем нее православного канона. Его религией, если угодно, была
Поэзия. Вот почему, цитирую Ивана Ильина, «мы говорим не
о церковной “святости” нашего великого поэта, а о пророческой
силе и о божественной окрыленности его творчества». Вот почему
многие в России открывают его страницы как страницы Евангелия. Вот почему современный поэт пишет о Пушкине, что «он, как
и Моцарт, был, быть может, не меньше, чем Иисус, Божьим
сыном»
*
. Сознаю, что последние утверждения звучат для человека веры неблагочестиво, а то и кощунственно. Но данная работа
и обсуждается не под сводами церкви.
2014
*
Чичибабин Б. Из писем поэта. М., 2013. С. 37.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]