Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
определения интеллигенции как «латинского слова из России,
означающего свободно мыслящую часть человечества».
Противостояние лицемерно-бюрократической трактовке
общественных перспектив авторы журнала осуществляли с позиций «социализма с человеческим нутром», за что позднее удостоились от А. Солженицына («вырвавшегося на свет», как известно,
именно из «новомировского» гнезда) укоров в чрезмерной осторожности, отдающей компромиссностью. Максимализм Нобелевского лауреата сегодня разделить нетрудно. И все же учтем и то,
что расширение сферы духовной свободы в тогдашних условиях
достигалось крайне мучительно, и, конечно же, возможности
легального в СССР печатного органа не были безграничными.
А на исходе 1960-х и журнал Твардовского был, по существу, задушен (как ранее была пресечена жизнь самиздатовского «Синтаксиса» арестом его редактора Александра Гинзбурга, успевшего
выпустить три номера этого машинописного журнала).
Возникший спустя пятилетие — осенью 1974 года — за пределами Отечества «Континент» подхватил и в иных условиях развил эту традицию. Идея такого издания возникла у Владимира
Емельяновича еще до отъезда из России в разговоре с Владимиром Буковским. «Континент» был задуман и осуществлен как свободный журнал в свободном мире. Он стал трибуной духовного
сопротивления тоталитаризму в самых разных его проявлениях.
В программном материале «От редакции», открывавшем первый номер, подчеркивалось, что «впервые в истории на земле возникла ситуация, когда во всех странах “победившего социализма”
от Китая до Кубы, где наконец-то восторжествовали “свобода,
равенство и братство”, художественная литература, идущая вразрез с идеологическими установками правящего аппарата, преследуется как уголовное преступление. <…> Именно поэтому мы
видим задачу нашего журнала не только в политической полемике
с тоталитаризмом, но прежде всего в том, чтобы противопоставить ему — этому воинствующему тоталитаризму — объединенную творческую силу художественной литературы и духовной
мысли Восточной Европы, обогащенных горчайшим личным
91
опытом и вытекающим из него видением новой исторической
перспективы».
Тут же обращалось внимание на концептуальную значимость
имени нового журнала. Названия периодических изданий зачастую крайне условны, и нередко слова, вынесенные на обложку,
не только не подтверждаются, но и опровергаются словами, содержащимися под обложкой, — тому сегодня желторечивый пример
хотя бы «Комсомольская правда». А вот подсказанное Максимову А. Солженицыным слово оказалось точным и емким в своей
символичности: «Мы говорим от имени целого континента
культуры стран Восточной Европы. За нашей спиной раскинулся
огромный континент, где господствует тоталитаризм с бескрайним архипелагом жестокости и насилия на всем своем
протяжении. И, наконец, мы стремимся создать для себя объединенный континент всех сил антитоталитаризма в духовной
борьбе за свободу и достоинство Человека. К тому же мы, Восточная и Западная Европа, есть две половины одного континента,
и нам надо услышать и понять друг друга, пока не поздно. Имеющий уши да слышит!»
Пожалуй, ни одно заметное лицо из тех, что находились
в эмиграции или были представлены в самиздате, не миновало
прописки в этом журнале. Опять-таки символично, что среди авторов дебютного выпуска буквально соседями оказались А. Солженицын и А. Синявский (А. Терц), А. Сахаров и И. Бродский,
Людвиг Пахман и Милан Джилас. И эта линия на многоголосие
и диалогичность будет последовательно продолжаться публикациями последующих номеров, где будут материалы С. Аверинцева и В. Аксенова, Г. Владимова и В. Войновича, А. Галича
и П. Григоренко, С. Довлатова и Ю. Домбровского, И. Елагина
и Вен. Ерофеева, Н. Коржавина и Ю. Кублановского, Э. Лимонова
и Л. Лосева (вынужден оборвать перечисление).
Для кормчего «Континента» было крайне важно, чтобы писатели и публицисты, ратовавшие за свободу для себя и своих сограждан, имели эту свободу и на страницах журнала: «Мы готовы
разговаривать со всеми… Всякий монолог кончается ГУЛАГом».
92
Издание стало ареной обсуждения интересов и взглядов представителей разных народов, конфессий, социальных и эстетических
предпочтений. Возникло действительно уникальное издание,
где диктат главного редактора ориентировал на реальный плюрализм. Личные разногласия В. Максимова с А. Синявским, или
с В. Некрасовым, или с болгарским диссидентом М. Михайловым отнюдь не исключали возможности сотрудничества с ними
как авторами журнала. И даже когда размолвка с тем же Андреем
Донатовичем обернулась окончательным разрывом, Владимир
Емельянович был готов печатать любые его материалы. Оставляя,
естественно, за собой право комментировать их в своей постоянной «Колонке редактора».
(В скобках заметим, что, человек сколь принципиальный,
столь и импульсивный, он мог надолго прервать контакты с давними своими товарищами — что произошло, скажем, в отношении Булата Окуджавы или Юрия Левитанского. Но, как свидетельствует еще один его друг со стажем Юлиу Эдлис, «когда
Булату в Америке понадобилась дорогостоящая операция, не кто
иной, как Максимов, собирал по всему свету, с бору по сосенке,
у бывших соотечественников деньги и собрал нужную сумму,
Булата прооперировали. И то же с Левитанским — устроил ему
в Германии бесплатную сложнейшую операцию на сонной артерии, и потом Юрий Давыдович еще месяц отлеживался, приходя
в себя, в доме Максимова в Брюсселе».)
Культура по определению существует «поверх барьеров»,
кто бы их ни устанавливал, и располагает именно к диалогизму.
Иными словами, к пониманию и сопоставлению позиций друг
друга. Эта установка на консолидацию нонконформистских усилий, то есть образование того, что позднее получит именование
Интернационала Сопротивления, подтверждалась и такими постоянными рубриками в публицистическом отделе журнала, как
«Запад — Восток», «Восточноевропейский диалог», «Религия
в нашей жизни», «Наша почта». Однако при этом редактор не упускал возможности озвучить собственную позицию по вопросам
и общим, и персональным. Так, подчеркивая в той же собственной
93
колонке, что Солженицын «задает обществу, нам всем неизмеримо более высокие нравственные и творческие критерии, чем
те, из каких мы исходили до него», Максимов вместе с тем счел
необходимым предъявить к именитому соратнику «нелицеприятный счет», указав, в частности, на то, что «поставленный вне
критики, вне серьезного, взыскующего разговора о его творчестве,
писатель незаметно для себя начинает терять нравственные ориентиры и качественные критерии, каким когда-то сам следовал…»
(№ 69, с. 326).
Журнал, повторим, не был органом эмиграции. Именно «Континент» первым из русскоязычных изданий задолго до перестройки начал демонстрировать единство отечественной словесности вне деления на «тутошнюю» (в России) и «тамошнюю»
(в эмиграции). Иименно «Континент» во второй половине 1980-х,
когда здешнюю периодику захлестнул вал «возвращенной литературы» (то есть то, что журнал В. Максимова публиковал с первых
своих номеров), начал привечать литераторов новой плеяды —
таких, как Сергей Гандлевский, Алексей Цветков, Тимур Кибиров, Наум Ним, Анатолий Гаврилов, Юрий Малецкий.
Выходивший ежеквартально, журнал многие годы делали,
по сути, три человека: редактор, его самоотверженная жена
Татьяна Викторовна, а также до эмиграции собиравшая памятную по самиздату «Хронику текущих событий» Наталья Горбаневская. Очень выразительно тогдашнее признание последней:
«Мы должны, получая статью из Москвы или Нью-Йорка, стихи
из Ленинграда или Иерусалима, прозу из Киева или Парижа, каждый раз подумать: “А та самиздатовская машинистка, труд которой мы хотим здесь заменить, — взялась бы она за распространение именно этого?”»
Они хотели и делали очень много, чтобы их читатели чувствовали себя причастными к истории и были прописанными на континенте свободы и культуры. Свободный журнал на русском языке,
выходивший за пределами России, говоря о постигших ее недугах, содействовал духовному выздоровлению отечества и потому
был вызовом не только тоталитаризму, но и любым проявлениям
94
русофобии. Уместно сослаться на характеристику журнала, данную одним из его авторов — поэтом и публицистом Н. Коржавиным, который подчеркивал, что «Континент» противостоит всем
попыткам превратить Россию и русский народ в козлов отпущения
за грехи всей нашей цивилизации, попыткам не только обидным
и несправедливым, но и опасным, ибо они внушают всем остальным, что они ни при чем и в безопасности. Приведу в этой связи
еще одно признание, сделанное в «Колонке редактора» в 1991
году: «Я, русский писатель Владимир Максимов, сын и внук рабочих-коммунистов, представитель самого большого народа в тоталитарной системе, готов принять и принимаю самую большую
часть вины за ее преступления и сделаю все от меня зависящее,
чтобы эту вину искупить. Но если мои собратья по несчастью —
от грузин и украинцев до евреев и армян — не захотят, каждый
в свою меру, разделить со мной эту ответственность, то нам просто не о чем разговаривать. И в таком случае любые разговоры
о свободе, демократии, независимости и национальном возрождении я буду вправе считать бесстыдной и самоубийственной
демагогией, которая, в чем я убежден, кончится только кровью…»
(№ 66, с. 328).
Первые годы журнал финансировался западногерманским
издателем Акселем Шпрингером, имевшим в Советском Союзе
славу, хуже какой и не придумать. Однако в редакционные дела
сей бизнесмен не вмешивался. С 1991 года «Континент» стал
выходить, по выражению А. Солженицына, «на коренной русской
территории», где и жили преимущественные его читатели, хотя
ими четырехсотстраничные эти покетбуки добывались нерегулярно и всякий раз не без риска. И, само собой, каждый попавший
в Советский Союз экземпляр проходил здесь через десятки рук.
Не удивительно, что стартовавшее с семитысячного тиража, издание на гребне гласности поднялось до 100 000 книжек каждого
номера. Но вскоре ажиотажная эта волна улеглась, и, как и у всех
серьезных журналов, тираж упал до первоначального, а в последние годы колеблется около цифры 3 000.
95
Отдав журнал в «московские руки», В. Максимов передал
руководство им (с № 72) «новомировскому» в прошлом литературному критику Игорю Виноградову, а сам в дальнейшем предпочел
выступать как газетный публицист — причем опять-таки на страницах, совершенно непредставимых для недавнего вдохновителя
«Континента», — в «Правде», в «Советской России». Но происходило такое не от внезапного полевения вчерашнего антикоммуниста, а оттого, что либеральная периодика уклонялась печатать
написанные, как всегда, с душевной болью и потому безоглядно
резкие в отношении уже новых властителей его суждения. Цензура (в изменившихся условиях уже негласная) может быть, как
обнаружилось, не только в большевистском мире.
Владимира Емельяновича Максимова не стало в 1995 году.
А «Континент», повторим, продолжает выходить. Там находят
буквенный приют язвительнейшие «Комментарии к событиям
российской жизни» Виктора Шендеровича (те, что звучат еженедельно на «Эхе Москвы»). Там публикуются интереснейшие
архивные свидетельства (так, в 134-м номере представлена красноречивейшая во всех отношениях, вплоть до анекдотичных,
история Гимна Советского Союза, унаследованного, к гражданскому нашему стыду, и нынешней Россией). Там можно прочесть
любопытнейшие мемуарные признания (скажем, только что помянутому «Гимну о космогонии» предшествовала столь же обстоятельная исповедь опального экономиста Андрея Илларионова).
Библиографический раздел каждого номера дает содержательнейшие обзоры текущей периодики, где предлагается панорамное
освещение не только литературного процесса, но и философской,
религиозной, социологической практик. Наконец — или, справедливее, прежде всего — в журнале печатаются достойнейшие
этих званий прозаики, поэты, критики (вот имена одного только
первого в 2008 году номера (№ 135): Сергей Юрский, Григорий Померанц, Ольга Седакова, Лариса Миллер, Роман Сенчин,
Сергей Шаргунов, Владимир Лукин, Георгий Семенов, Евгений
Ермолин…).
96
И все-таки нынешний «Континент» — это один из журналов. Не менее. Но и не более. А тот, максимовский, был для своей
эпохи единственным.
Железный занавес давно в металлоломе. И вроде бы защита
политических и прочих свобод перестала быть столь насущной
и рискованной, как это было при советском режиме. Но именно
вроде бы. Вот почему «Континент» продолжает их отстаивать,
хотя это уже (еще?) не имеет того резонанса, какой подобные усилия вызывали прежде. И не потому, что сегодня у журнала другие
члены редколлегии и другие авторы. А потому, что иные теперь
читатели. И не только у «Континента».
«Слово звучит лишь в отзывчивой среде», — констатировал
едва ли не первый российский диссидент П. Чаадаев. Ныне, когда
страна с незаметной неуклонностью опять превращается в масштабные Апатиты, в условиях тотальной апатии и крепнущей
исторической амнезии напоминание о журнале Владимира Максимова представляется весьма уместным. Лишнее (буквально!) тому
подтверждение — данные опроса «Имя России», организованного
этим летом по стране одним из центральных телеканалов с тем,
чтобы назвать олицетворение Отечества. Среди безусловных
лидеров оказался… Сталин, за которого к моменту, когда пишутся
эти строки, проголосовало в четыре раза больше моих соотечественников и современников, чем за Пушкина.
Владимир Емельянович об этом, к счастью, не узнает.
Наука. Общество. Человек :
Вестник УрО РАН. 2008. № 4 (26)
«Самый сильный из поколенья»: Борис Слуцкий
Многократно поминаемые горестные цифры — лишь три
процента мальчишек 1922–1923 годов рождения, мобилизованных на Великую Отечественную, с войны вернулись (из каждых
тридцати — один!) — в критических трудах столь же часто оборачиваются восхищенным удивлением: а как много среди возвратившихся оказалось талантливых прозаиков и поэтов! Да потому
97
и так много, что вернулось так мало. Ведь откуда возвращались?
Из пекла, из ада, из объятий смерти.
Война наделила оставленных жить непосредственных ее
участников колоссальным эмоционально-психологическим, историческим и экзистенциальным опытом. Очень вероятно, конечно,
что где-нибудь под Новороссийском или Ржевом не разминулся
с пулей тот, кем сегодня отечественная словесность гордилась бы
не меньше, чем Гумилевым или Есениным. Как забыть, что, предсказав стихами свою трагическую участь, в боях пали смертью
храбрых самые яркие, по общему признанию, среди успевших заявить о себе тогдашних молодых: Михаил Кульчицкий (1919– 1943),
Павел Коган (1918–1942), Николай Майоров (1919–1942)…
Но ведь и скольких поэтов огненное четырехлетие породило!
Не будь войны, не было бы этого поколения, не было бы
таких поэтов. У них же не было дореволюционной школы, как
у А. Ахматовой и Б. Пастернака, не было революционной романтической прививки, как у Н. Тихонова и Э. Багрицкого, М. Светлова и В. Луговского, не было советской «ломки», как у П. Васильева и Б. Корнилова. И врожденную советскость уже искренне
выразили энтузиасты социалистической нови А. Твардовский
и Я. Смеляков, Б. Ручьев и О. Берггольц.
В 1936 году восемнадцатилетний П. Коган написал поразительнейший «Монолог»:
Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили «ерофеич»,
Но настоящего вина не пили…
Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие — мы были подлецами,
Смелейшие — мы были ренегаты.
Здесь экзотический антураж лишь подчеркивает допускаемую
с прозаической трезвостью безрадостную духовную перспективу.
Сколь ни кощунственно это прозвучит, но война помогла им творчески состояться — подобно тому, как испытание эмиграцией
98
помогло стать большими мастерами таким литераторам, как
В. Набоков или Г. Иванов. Вынесенный из окопов и фронтовых
дорог чрезвычайный опыт нуждался в артикуляции. Требовало
выражения то жертвенно-победное мировосприятие, в котором —
впервые за весь ХХ век — интересы государства и личности совпали, и с державной идеологией обнаружила единение человеческая психология:
Когда, нарушив забытье,
Орудия заголосили,
Никто не крикнул: «За Россию!..»
А шли и гибли
За нее.
Под этим свидетельством Николая Старшинова дата — 1944.
Автору едва исполнилось 20, и был он из «лобастых мальчиков
невиданной революции», которые, собственно, и составляли
нещадно прореженную войной ратную массу. Родившиеся после
Октября, они в другой жизни, кроме советской, себя не видели,
но воевали они не только за власть и строй, но прежде всего за отечество. Потому-то у его участников и было право на символику
и пафос, которые в ином жизненном контексте могли показаться
барабанной риторикой. Патетика была оплачена кровью, прямым участием в историческом действе. Вот строки Алек сандра
Межирова:
Я сплю,
положив голову
на синявинские болота,
А ноги мои упираются
в Ладогу и Неву.
А вот не менее масштабная констатация Михаила Львова:
Ты прошел от Польши и до Волги,
И от Волги обратно до Польши,
И дальше,
И ты видел, сколько земли на земле.
99
Такая, как в этих стихах, реально историческая мотивировка пафосных строк отнюдь не исключала для ими обозначаемых чувств, помыслов, состояний и более глобальных координат. Вспомним хрестоматийное: «Его зарыли в шар земной…».
Скрижальная образность стихотворения Сергея Орлова вызывает
ассоциации со строчками «Баллады разумного старика» Мирона
Левина, умершего в 1941-м, за три года до того, как не раз горевший в подбитой машине, но счастливо избежавший гибели танкист напишет этот реквием. Знал или нет С. Орлов те строки
(«… Но час пробьет, и я умру. / Поплачьте надо мной / и со слезами
поутру / заройте в шар земной») — неважно, как неважно, кто
первым вывел на бумаге «Белеет парус одинокий…» или «гений
чистой красоты». Существенней другое: война акцентировала
почти библейскую соизмеримость, казалось бы, несоотносимого:
всего земного мира и мира личности. И эта у многих авторов проступающая сближенность не была фальшиво-монументальной
еще и потому, что в большинстве случаев она не имела романтической подсветки, а то и вовсе исключала таковую.
Заостряя, можно сказать, что в годы Второй мировой наша
поэзия разминулась с прежде сильными в ней, особенно в 1920-е
годы, романтическими упованиями и, пожалуй, бесповоротно:
позднейшие романтические отзвуки в стихах Б. Окуджавы,
Н. Матвеевой, Ю. Кузнецова выглядят скорее опять-таки теми
исключениями, без которых не обходится правило.
Конечно, в годы самой войны романтизма (или — что отчасти ему близко — литературности) стихи не чурались. Так,
памятное начало знаменитого стихотворения Семена Гудзенко
«Перед атакой» («Когда на смерть идут — поют, / а перед этим
можно плакать…») очевидно апеллирует не столько к реальности
боевой, сколько к поэтической (в частности, к строчке В. Хлебникова «Когда умирают люди — поют песни»). Не менее впечатляющая концовка этих стихов («Бой был коротким, а потом /
глушили водку ледяную, / и выковыривал ножом / из-под ногтей
я кровь чужую») ситуационно куда более достоверна и впрямую
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]