Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
многих книг Анатолия Малахова, Юрия Курочкина, Юрия Горбунова, Владислава Крапивина.
Владислав Петрович Крапивин родился в 1938 году в Тюмени.
Его дебют как прозаика состоялся в многотиражке Уральского университета, где он, студент факультета журналистики, в 1958 году
напечатал свой первый рассказ. Ныне библиография писателя
насчитывает десятки страниц, причем тридцатитомное собрание
его сочинений, завершенное в начале 2000-х, существенно пополнено произведениями, созданными в последующие годы. Лауреат
престижнейших литературных премий, Крапивин стал одним
из любимых у юной аудитории авторов не только в отечестве,
но и в других странах, заслужив право называться народным детским писателем.
Чем прозаичней и прагматичней становилась окрестная
реальность, тем притягательнее воспринималась крапивинская
проза, последовательно убеждающая и своих героев, и своих
читателей в том, что «в мире есть три самых главных вещи — это
море, дружба и любовь» и призывающая «не терять мальчишества
в душе». Уж если кому суждено спасти мир, настаивают произведения этого автора, так «именно мальчикам — тем, кто владеет
вечностью».
С литературной активностью Крапивина соразмерно его педагогическое подвижничество. Вот уже полвека существует самый
известный в стране внешкольный детский коллектив «Каравелла»,
вдохновителем и многолетним Командором которого до недавней
поры был писатель (к слову, почетный гражданин Екатеринбурга).
Совместно с Виталием Бугровым и Юрием Яровым Крапивин стал инициатором первого в отечестве ежегодного фестиваля
фантастики «Аэлита», осуществленного сначала силами журнала «Уральский следопыт», а ныне поддерживаемого Уральским
университетом.
Наряду с Крапивиным, самым известным литератором Екатеринбурга не одно десятилетие оставался Николай Григорьевич
Никонов (1930–2003). Во многих своих книгах, будь то лирические
«Лесные дни» (1962), научно-художественные очерки «Певчие
31
птицы» (1968) или «Созвездие кактусов» (1978), будь то публицистическая поэма «След рыси» (1979), писатель щедро делится
с нами дивным пониманием зверей, птиц, бабочек, растений. Его
слово воссоздает живую прелесть бытия — то, что мы нередко
инвентаризируем скучными ярлыками “флора”, “фауна”, “природа”. Вот одно только предложение из «Следа рыси»: «Художник смотрел на полузанесенные, облепленные снегом с ветровой стороны стволы берез, искал в снегу блики нежно-синего
и едва фиолетового, жадный до цвета глаз его видел и желтоватое на белых, для неискушенного, стволах берез, и ясно-коричневое на черной, в корявинах будто, коре комля, — он просто знал,
что нет в природе ничего чисто белого и ничего черного, но есть
цветное, и глядел в мрачно-зеленые венцы елей, укрывающие под
свесами мглистую сказку-синеву, и дальше, на оттепельное, в темной печали, серое с кобальтом и смутно шевелящееся снежинками
небо, — любо было ему понимать и там чуть зеленоватый от леса,
чуть-чуть коричневый в сером и вольно нависающем тон; думалось же одно: как написать это небо, как ухватить, передать его
неуловимый колорит, зимний свет и это покорное зиме молчание,
чтобы от картины дышало не краской, но вечной свежестью ранней зимы…»
Согласитесь, художнику Никонову это удалось: какая пластика и какая насыщенность письма! И прав был проницательный критик Александр Макаров, когда, говоря о никоновской
прозе, с восхищением констатировал, что от нее «как бы струится
ласковое дыхание родных лесов, сияние светлого северного неба,
и согревает душу». Чувство Родины, по убеждению Никонова,
начинается именно с чувства природы.
Заслужили популярность в крае и те повести писателя, что
посвящены проблемам нравственного становления личности:
«Вкус жизни» (1965), «Когда начинаешь вспоминать» (1969),
«Глагол несовершенного вида» (1972). А вот никоновские публикации последней поры его жизни — романы «Весталка» (1986),
«Чаша Афродиты» (1995), «Стальные солдаты» (2000) — стали
предметом очень горячих обсуждений. Да и не могло быть иначе:
32
имевший репутацию тонкого стилиста и психолога, писатель
в этих масштабных по замыслу работах обратился к социальной
проблематике и заговорил об изломах недавней нашей истории
со свойственным его амбициозной натуре гражданским пристрастием, поскольку хотел «делать что-то большое — непременно
большое и новое, не открытое никем…»
Надежды на очеловечивание власти и «социализм с человеческим лицом» не смогли претвориться в реальность. Оттепель
сменилась застоем, и все же поименованные так годы не стали
застойными для литературы. Не должно, однако, удивлять, что
самостоятельный взгляд художников на проблемы советской
действительности вызывал крайне болезненную реакцию со стороны партийных структур. Памятно в этом отношении закрытое
разбирательство в 1983 году на заседании бюро Свердловского
обкома КПСС (а им руководил тогда не кто иной, как Б. Ельцин) деятельности журнала «Урал», редакция которого во главе
с Валентином Лукьяниным посмела опубликовать ряд социально
острых произведений, и в частности повесть Николая Никонова
«Старикова гора», где рисовались безотрадные будни тогдашней
уральской деревни и тем самым дискредитировались насаждавшиеся идеологией иллюзии.
Партийные функционеры не отреагировали (но, к сожалению, не отреагировала и российская критика) на опубликованную
двумя годами ранее поразительной глубины повесть Андрея Павловича Ромашова (1926–1995) «Диофантовы уравнения» («Урал»,
1981, № 4). Меж тем и ее страницы, не связанные с российской
действительностью ни географически, ни хронологически (речь
велась о событиях, имевших место в Александрии полтора тысячелетия назад), всей логикой авторской мысли убедительно оспаривали защищаемые любой тоталитарной властью представления
о том, что есть — подобно христианству, марксизму ли — «нечто
единственное, ко всему приложимое и объясняющее».
Этот писатель, в 1976 году переехавший из Перми в Екатеринбург, всегда вел речь о прошлом, но при этом уверенно выходил
к первоосновам человеческого бытия. Историософская глубина
33
и стилистическая безупречность произведений Ромашова (назовем еще повести «Земля для всех» и «Одолень-трава», а также
оставшийся незавершенным роман «Осташа-скоморох»), думается, еще не получили достойной оценки.
Все связано со всем, все во всем отражается и отзывается.
Эту диалектику бытия искусству дано воспринимать и воссоздавать. И хотя расширение жизненного пространства, вовлекаемого
в проблемное осмысление, давалось литературе небезболезненно,
однако безусловно, что гласность в нашей стране только потому
наконец была санкционирована «сверху», что она была востребована «снизу» общественным сознанием, доверявшим свидетельствами доводам художников.
В годы перестройки уральская литературная афиша обогатилась новыми именами. Они сразу же вызвали далеко не региональный к себе интерес не тем только, что своей практикой дебютанты
акцентировали нетривиальные жизненные коллизии, но прежде
всего тем, что олицетворяли собой созвучную масштабным переменам эстетическую и социально-психологическую новизну.
Александр Иванченко, Александр Чуманов, Юрий Казарин, Николай Коляда, Александр Верников, Ольга Славникова, Анатолий
Новиков, Валерий Исхаков, Борис Рыжий — их сочинения, публикующиеся в местной и центральной печати, дали весомый повод
для того, чтобы наш областной центр был достоин сколь ироничного, столь и обязывающего титула третьей — после Москвы
и Петербурга — столицы. Не слишком большим преувеличением
покажется гипотеза, что на любой из книжных ярмарок за рубежом делегация, целиком составленная из наших земляков, могла
бы достойно представлять современную русскую литературу.
Выпускница журфака УрГУ Ольга Славникова (1957 г. рожд.)
дебютировала повестью «Первокурсница» (1988). Ставший первой ее книгой роман «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки»
вошел в шорт-лист Букеровской премии 1997 года. Уже название
этого произведения, осмысляющего проблему одиночества в современном мире, характеризует своеобразие стилевой манеры Славниковой. Критик В. Лукьянин, учитывая образную насыщенность
34
ее текстов, предложил термин «голографический реализм»: «Она
вписывает каждую подробность, каждый штрих в единую картину
мироздания, какой она ее понимает».
Славникова занимается художественной антропологией,
и метафористика ее прозы метафизична, что подтвердили и следующие публикации. Роман «Бессмертный. Повесть о настоящем человеке» (в 2001 году удостоен премии им. Ап. Григорьева), сопрягая постперестроечную пору с годами брежневского
застоя, убеждает в том, что социальные метаморфозы при всей их
радикальности не меняют глубинного течения бытия, где жизнь
с беспощадной неумолимостью оборачивается старостью и смертью. А роман «2017» (премии «Русский Букер» и «Студенческий
Букер» 2006 года), тревожно соотносящий современность с ближайшим будущим, при очевидных, начиная с названия, приметах
антиутопии оказывается произведением о том, как «на территории, освобожденной от присутствия Бога», человеку удается (или
нет) хранить верность самому себе. Это книга об обретении или
утрате идентичности, об ответственности живущего не только
перед социумом, но и перед собой. Привычная для ее письма эстетическая плотность текста сочетается на этот раз с фабульной изобретательностью авантюрного повествования, вобравшего в себя
элементы триллера и памфлета, уральской мифологии и антиутопии. В 2010 году вышел ее новый роман «Легкая голова».
Деятельно укрепляющая — особенно после переезда
в 2001 году в Москву — свой «медийный статус», Славникова
стала значимой фигурой отечественной и международной литературной жизни. С 2001 году она стала координатором национальной литературной премии для молодых литераторов «Дебют».
Но, одарив новыми возможностями, последнее двадцатипятилетие поставило пишущих перед новыми сложностями. В обстановке всеобщего прямоговорения писатель перестал восприниматься как чуть ли не единственный выразитель общих болей,
тревог и надежд. Общественный и административный авторитет
членства в Союзе писателей (а соответствующим билетом удостоверялся профессионализм литератора) стал терять былую
35
влиятельность. В нашей культуре, по праву гордившейся своим
литературоцентризмом, все очевиднее становилось смещение
приоритетов от книги и «толстого» журнала к экрану телевизора
и компьютера. Перестав быть «частью общепартийного и общепролетарского дела», словесность обрела автономию от власти.
Но, освободившись от опеки, литература лишилась и поддержки.
Цензуру политическую сменила цензура экономическая. Книгу
вынуждают быть не более чем товаром и приспосабливаться
к диктату рынка. Но если все начнут сочинять одни лишь детективы и душещипательные сказки, то это обернется невосполнимой утратой не только для словесности, но и для всего общества,
где материальные потребности бесповоротно восторжествуют над
всем, что не измеримо рублями и валютой.
Словом, литературу выживают, а она, к счастью, таки выживает. И тем самым помогает сохранившим ей верность в условиях
затянувшегося на годы кризиса не просто выживать, но — жить.
После продолжительного финансового недужья упрочивает свою
репутацию журнал «Урал». Растеряло былую солидность СреднеУральское книжное издательство, некогда ведущее в регионе,
перестало существовать интересно было о себе заявившее издательство «У-Фактория». Зато возникшие в перестроечную пору
Банк культурной информации, «Сократ», «Баско», издательство
Уральского университета поощряют своим вниманием то, что традиционно в отечестве считалось художественной литературой.
А недостатка в самобытной и творчески состоятельной прозе, поэзии, драматургии в Екатеринбурге и окрестностях сегодня нет.
Продолжают литературную деятельность многие из тех, чьи
имена уже названы. Оригинальные книги и публикации вышли
в последние десятилетия у Арсена Титова и Евгения Касимова,
Юлии Кокошко и Анны Матвеевой, Андрея Ильенкова и Игоря
Сахновского.
Начинавший со стихов, Игорь Сахновский (1958 г. рожд.)
обратил на себя внимание читающей России романом «Насущные
нужды умерших», опубликованным в «Новом мире» (1996, № 5),
тут же переведенным на английский язык и вскоре удостоенном
36
литературной премии Fellowship Hawthornden International Writers
Retreat (Великобритания). Цикл рассказов «Счастливцы
и безумцы», вошедший наряду с упомянутым выше романом
в первую книгу писателя и давший ей название (2005), был отмечен премией «Русский Декамерон». Эта книга фигурировала
и в шорт-листе премии «Национальный бестселлер», а следующий
роман писателя — «Человек, который знал все» (М., 2007) — был
в коротком списке премии «Большая книга» и получил престижную премию Бориса Стругацкого «Бронзовая улитка». По мнению
критика Л. Данилкина, «если бы романы выставлялись в музеях,
то артистический — остроумный, подобранный, подтянутый,
герметичный, изощренный, откалиброванный на уровне каждого
абзаца текст Сахновского непременно попал бы в запасники того
же хранилища изящных искусств, где экспонируются романы
Флобера и Набокова». А режиссер В. Мирзоев, экранизировавший второй роман прозаика, увидел в нем «синтез великолепного
языка и увлекательного сюжета». В 2010 году отдельной книгой
вышел новый роман писателя — «Заговор ангелов». Произведения
И. Сахновского, настаивающие на том, что «нет ничего страшнее,
прекрасней и фантастичнее, чем так называемая реальная жизнь»,
ныне переведены во Франции, Англии, Германии, Голландии,
Италии.
Очень интересно в последние годы о себе заявили авторы,
пишущие для юного читателя, — Светлана Лаврова, Олег Раин
(псевдоним Андрея Щупова), Александр Папченко, а также такие
литературные критики, как Сергей Беляков, написавший, в частности, обстоятельную биографию Льва Николаевича Гумилёва,
и Константин Комаров.
Конечно, многое из того, что сегодня волнует и радует, спустя годы утратит свою притягательность. Таковы непреложные
законы времени и литературы. Но только общими усилиями создается и сохраняется та культурная среда, которая и служит залогом и условием продолжающегося бытия национальной культуры
в самых значительных ее проявлениях. Не случайно настаивал
на этой парадоксальной, казалось бы, логике и Пушкин, когда
37
обосновывал возможность своего бессмертия — помните: «И славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит».
Урал: маршруты культуры.
Екатеринбург : ИД «Сократ», 2012
ОбзОр жанрОвый
Толстый журнал в России — вчера, сегодня, завтра
У каждой национальной литературы при всех общечеловеческих интенциях есть свой пантеон и свой канон. В канон русской
литературы входит такой институт, как литературный журнал.
И не случайно гоголевский Хлестаков свою творческую состоятельность афишировал не только тем, что был «с Пушкиным
на дружеской ноге», но и тем, что сочинения свои «в журналы
помещал». Столь же показательно — уже от обратного — что мракобес Крутицкий из пьесы А. Н. Островского был убежден: «Не из
журналов ведь учиться уму-разуму». Явление это, скажем сразу,
исторически обусловленное: древнерусская и средневековая наша
словесность журнала не знала. Журнал — образование нового
времени, когда литература, с одной стороны, открылась профессионализации, а с другой — демократизировалась, то есть обрела
достаточно широкий круг потенциальных и реальных авторов
и читателей.
История отечественной литературы двух последних столетий приучила и писателей, и публику к тому, что все, что в ней,
русской литературе, возникало значительного, яркого, талантливого, интересного, дискуссионного (ну, может быть, за исключением ряда пьес), публиковалось прежде всего именно на
страницах повременных изданий. Четверть века назад звучало
аксиомой признание, сделанное В. Маканиным в одном из его
интервью: «… автор, который издает книгу в Советском Союзе,
предварительно не напечатав ее в журнале, не издает, в сущности, ничего — остается не замеченным ни читателем, ни критикой. Такова давняя традиция в нашей стране, существующая еще
38
с нашего великого XIX века. Но то, что в ХIХ веке было практикой
литературы, в веке ХХ стало селекцией литературы. Журналы —
сито. Журналы — способ удерживать литературу в поле зрения
общества и в то же время манипулировать ею. <…> …Книга,
не прошедшая журнал, обречена на гибель, притом — безымянную гибель». Не боясь упрощения, можно говорить, что литературный процесс в России проистекал именно в берегах литературной периодики.
И вот буквально у нас на глазах полноводное это русло обмелело. Что вовсе не было следствием литературной засухи. Критики пишут о «закате» журнального периода отечественной словесности, солидаризируясь в этом с социологами, твердящими
о конце журнальной монополии в организации литературной
среды. В частности, Б. Дубин, констатируя в статье 2004 года
уменьшение тиражей столичных журналов в 25 раз, предложил
такую аналогию: «Вообразим, что в городе с населением в миллион из жителей осталось лишь 40 тысяч», а спустя десятилетие,
в 2015-м, на встрече в Екатеринбурге главный редактор журнала
«Знамя» С. Чупринин, напомнив, что в апреле этого года вышел
1001-й номер руководимого им издания (чему, казалось бы, радоваться), не без горечи заметил: «При этом тираж за мою бытность
на посту главного редактора упал в 400 раз! Значит ли это, что
я худший из всех предыдущих редакторов? Или что публикуемые
в журнале романы, повести, рассказы в 400 раз хуже прежних?»
Ситуация действительно изменилась, и тому было немало
причин.
Изданная недавно на русском книга Иэна Сэнсома «Бумага.
Книга о самом хрупком и вечном материале» имела в английском
*
первоисточнике подзаголовок «Элегия»
. Произошла действительно медийная революция. Соперницей буквы стала цифра,
и бумажный текст (в том числе и журнала) начал уступать место
по востребованности виртуальной его копии, что, в свою очередь,
вызвало резкое сокращение числа индивидуальных подписчиков
среди тех, кто продолжает журналами интересоваться. При этом
*
Sansom I. Paper. An Elegy. Harper Collins Publishers Ltd., 2012.
39
следует помнить, что в «Журнальном зале» Интернета сохраняется корпус текстов, составляющих бумажный номер, а меняется
лишь форма его физической презентации. Иными словами, традиционный формат первичен, а электронная версия остается его
копией. (Одновременно Интернет дает замечательную возможность создавать собственно журналы и в самой Сети, в том числе
и литературного содержания, но интернет-журналистика — это
самостоятельная и большая уже тема.)
Еще одно обстоятельство долголетней востребованности
литературных журналов обусловлено тем, что чтение оставалось в России наиболее привычным вариантом содержательного
досуга. На телевидении было две-три программы, Интернет еще
не был придуман, поездки за границу лимитировались административными фильтрами. А если при этом учесть, что тираж книг
самых популярных авторов (в том числе и представлявших текущий литературный процесс) редко когда хотя бы наполовину соответствовал читательскому на них спросу, то будет понятно, почему
более демократичная форма презентации литературных новинок происходила благодаря журнальным публикациям, которые
к тому же предшествовали выпуску этих текстов в книжном формате. Не забудем и то, что в советское время журналы были, как
это осознается ныне, очень доступны, поскольку были дешевы,
что стимулировало индивидуальную на них подписку, а также
постоянно пополняли фонды не только городских и районных,
но и заводских, сельских, школьных библиотек. Иными словами,
журналы компенсировали книжный дефицит. Будь тираж каждой
из книжных новинок, на обложке которой фигурировало имя
известного писателя, больше, журналы, не исключено, читали бы
меньше.
Авторитет «толстого» журнала в прежние времена действенно
поддерживался авторитетом имени его руководителя. Такие редакторы, как Н. Некрасов, А. Твардовский, В. Катаев, Вл. Максимов,
делились с возглавляемыми ими изданиями своей славой, своим
даром. Те, кто возглавляют журналы ныне, при всем уважении
к ним фигуры в литературном мире куда более скромные.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]