Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
И, вероятно, самая серьезная причина, сказавшаяся на благополучии журналов, равно как и на социальной резонансности
литературы вообще, это обесценивание слова. Страну захлестнуло
половодье слов, за которыми нет никакой реальности. Эту девальвацию стимулируют прежде всего политики разного уровня —
от районного до государственного. Никто за свои слова, прогнозы,
решения не отвечает. «Нулевое» начало нового столетия обернулось духовным вакуумом, тотальной маргинальностью, факультативностью многого из того, что недавно казалось принципиальным. В такой ситуации журналу трудно быть общественной
трибуной, ибо общество переродилось в население. Меж тем само
понятие общества в России во многом формировалось и поддерживалось благодаря журнальным публикациям и их обсуждению.
Так было в ХIХ веке, так было и во второй половине века ХХ.
Не забудем, что оттепель началась в СССР не со смертью
Сталина, а с журнальных публикаций, прежде всего в «Новом
мире» — первого из цикла очерков В. Овечкина «Районные будни»
(1952, № 12), ряда глав поэмы А. Твардовского «За далью — даль»
(1953, № 6; 1954, № 3), статьи В. Померанцева «Об искренности
в литературе» и стихотворения Н. Заболоцкого «Оттепель» (1953,
№ 10), а затем — уже в «Знамени» — и повести И. Эренбурга
с тем же «погодным» названием (1954, № 5).
В условиях советской однопартийности именно журналы оказались такими институциями, которые структурировали не только
литературный процесс, но и читательскую среду, умонастроения
советского социума. «Общественная совесть приняла форму журнала», — констатировал в одном из писем А. Твардовскому поэт
Вл. Леонович, а в более позднюю пору этот тезис подхватила критик Н. Иванова: «“Новый мир” был своего рода политбюро партии
“новомирской” России — а партия такая была, и очень достойная
и настоящая» (Новая газета, 2001, 23 марта).
Но были тогда и другие журнальные «партии» с им присущими эстетическими и идейными предпочтениями. Печатный
орган, ведомый автором «Василия Теркина» и «Дома у дороги»,
следуя традициям реализма — того, что, в отличие от соцреализма,
41
получил определение «критический», сосредоточил усилия
на социальной аналитике текущего времени и недавнего российского прошлого. Он ориентировался на либеральные ценности,
художественно состоятельными публикациями отстаивая позиции «социализма с человеческим лицом». Его оппонентом был
«Октябрь» во главе с убежденным сталинистом Вс. Кочетовым.
Этот журнал делал ставку на идеологический и эстетический
консерватизм, мировоззренчески противостоя гуманистическим
убеждениям авторов «Нового мира», а в эстетическом плане полемизируя с практикой журнала «Юность» с характерной для этой
журнальной площадки времен В. Катаева игровой художественной парадигмой, отмеченной стилистической и жанровой раскрепощенностью. Уместно сослаться на размышления И. Волгина:
«Как ни пафосно это звучит, судьба страны в 1960-е годы могла
решиться в редакциях журналов — в зависимости от того, какую
из предлагаемых моделей предпочтет власть. Это было время
выбора. <…> “Новый мир” времен Твардовского — это не только
само чувствилище литературы, это осажденная крепость, и если
бы она устояла или паче чаяния победила, то, возможно, наша
дорога не уперлась бы в Беловежскую Пущу» (Независимая газета
(НГ-Exlibris), 2008, 24 июля). Вообще можно сказать, что время
оттепели и было временем «Нового мира»: с его публикаций она
началась, и с ликвидацией «партии Твардовского» под оттепелью
окончательно была подведена черта.
И перестройку, заметим, стимулировали не столько политические декларации, сколько журнальные публикации. Ведь
чем запомнились горбачевские годы? Тем, что из страны уехали
те, кто давно этого хотел, но не мог, и тем, что оставшиеся наконец-то смогли прочитать то, что давно хотели и что (за немногими исключениями) давно читали во всем мире, а теперь наконец получили возможность читать и на родине авторов. И тут
будет уместно вспомнить прозвучавшее тогда проницательное
суждение М. В. Розановой: что будем делать, когда все это, перестройка и гласность, кончится? Будем читать подшивки толстых
литературных журналов.
42
Да, ситуация принципиально изменилась в последнее двадцатилетие. В эти годы если и заходит речь о текущей литературе, то, как правило, в связи не с журнальными публикациями,
а с книгами.
Внешне журнал напоминает книгу. В обоих случаях пред
нами, говоря языком издателей, кодекс. Блок скрепленных страниц с текстом в обложке или переплете (во времена Твардовского часть тиража «Нового мира» выходила в твердом картоне).
Но по смысловому наполнению этих страниц они, книга и журнал, существенно между собой разнятся.
Книга может быть и довольно часто бывает макулатурой. Продуктом одноразового чтения. Литературным фастфудом. Журнальная публикация, какого бы уровня она ни была, статусна. Ею санкционируется принадлежность текста к литературе.
Журнал — в отличие от альманаха — это не набор, а отбор
произведений. Причем не только на предмет их качества, но и по
принципу их сочетаемости, согласованности, ансамблевости.
«Журнал — дело артельное» (Л. Левицкий) — как в отношении тех, кто его делает, то есть редакционного коллектива, так
и в отношении тех, кто в нем печатается. Вот еще одно мемуарное
признание И. Волгина. Когда он в 1962 году дебютировал своей
подборкой в «Октябре», «Новый мир», тоже готовивший стихи
этого молодого тогда автора к печати, вернул ему отобранное:
«Нельзя служить двум таким разным и даже не расположенным
друг к другу господам».
Текст в журнале всегда существует в контексте. Контексте этого журнала и — шире — контексте литературы, который
не просто подразумевается (как в случае с книгой), а воспринимается буквально, физически, визуально. Журнальный организм
синэргетичен: его содержимое больше суммы контента составляющих журнальный номер сочинений. По давнему высказыванию
В. Шкловского, «журнал заменял собой библиотеку». Каждый
номер — это, по сути, фрагмент библиотеки, библиотека в микроварианте: здесь тебе и проза, и поэзия, и публицистика, и критика.
Причем для критики прописка на журнальной площадке особенно
43
важна: обитая во второй половине номера, критика во многом
определяет и формулирует политику издания и тем самым осознает себя полноправной участницей литературного процесса.
Критика, по образному выражению Ю. Тынянова, «крепко свинчена с журналом» и обусловливает его навигацию в литературном
и — шире — духовном пространстве. Журнальный формат стимулирует не только качество текста, но и качество чтения, в том
числе и благодаря тому, что с поэзией и прозой под одной обложкой соседствует критика.
При этом журнал — в отличие от книги — гарантированно
если и не читается, то непременно хотя бы просматривается.
С книгами это происходит не всегда. По данным журнала «Эксперт» (2010, № 30–31), правда, не к нашим палестинам относящимся, лишь 30 % покупаемых в Германии книг действительно
читаются, тогда как 70 % приобретаются для подарков или для
того, чтобы быть поставленными в шкаф.
И еще одна отличительная от книги возможность журнального текста — он читается почти одновременно большой аудиторией. Потенциальный резонанс публикации здесь более концентрирован. Наиболее показательные примеры тому — «Не хлебом
единым» В. Дудинцева в 1950-е, «Один день Ивана Денисовича»
А. Солженицына в 1960-е, «московские повести» Ю. Трифонова
в 1970-е (это все публикации «Нового мира») и «Дети Арбата»
А. Рыбакова, напечатанные в перестроечную пору «Дружбой
народов». При этом, как бы значителен ни был резонанс отдельных публикаций, значимо и то, что своей периодичностью и регулярностью журналы подчеркивают сердцебиение литературы,
ее цикличность и календарный ритм, ее непрерывность. Поэтому
еще одна цитата от Л. Левицкого: «конец журнала — это в известном смысле на какое-то время торможение литературы».
У журнала есть и своеобразная психотерапевтическая функция, о которой Ю. Трифонов говорил Л. Зорину: «Нашему брату
необходимо иметь свой дом, свой журнал, свой ли театр, где его
ждут и где в него верят. Без этого дома ты одинок и чувствуешь
себя неприкаянным». И как именитые литераторы способствуют
44
укреплению авторитета привечающего их издания, так журнальная калитка помогает вхождению в литературу новых дарований.
Достаточно вспомнить роль того же «Нового мира» для А. Солженицына, «Юности» — для В. Аксенова, «Севера» — для В. Белова,
«Урала» — для О. Славниковой, «Знамени» — для Б. Рыжего.
Жизнь журналов — при всех нерадужных констатациях
их настоящего и видов на будущее — не прекратилась. Ни один
из журнальных «долгожителей» не почил в бозе. Хотя биографии
некоторых региональных изданий («Волга», «Дон», «Сибирские
огни») не избежали временных пробелов. А вот из новой «толстой» периодики, затеянной в перестройку, продолжаются, увы,
немногие — столичные «Арион» и «Воздух», красноярский «День
и ночь», уфимский «Бельские просторы».
Но существование журналов становится, чему все свидетели,
все более проблематичным. Проблемы эти — не столько художественного, сколько социально-житейского, скажем так, порядка.
Размывание интеллигенции как общественно значимой структуры напрямую соотносимо с утратой журналами литературной
(и не только) статусности. Падение весомости звания интеллигента связано с тем, помимо всего, что слишком иллюзорными
оказались упования, будто народ станет-таки внимать разумному, доброму, вечному. Нет, население всецело сосредоточилось
на текущем, насущном, приятном. Белинского и Гоголя, равно
как и тех, кому дороги их заветы, с книжного базара и сегодня
не несут — там правят бал Дарья Донцова, Татьяна Устинова,
Лариса Рубальская — словом, пятьдесят оттенков серого. Индивидуальная подписка на литературную периодику резко упала.
Впрочем, и в советскую пору при всей денежной подпитке
от частных подписчиков журналы, не забудем, были на содержании государственных издательств: «Октябрь», «Знамя», «Юность»
находились при издательстве ЦК КПСС «Правда», «Новый мир»
и «Дружба народов» были приписаны к издательству «Известия»,
«Урал» кооперировался со Средне-Уральским книжным издательством и т. п.
45
Ныне региональные издания зависят от губернаторских благоденствий (Э. Россель: «“Урал” нам нужен!»), а центральные
после того, как буржуй с человеческим лицом и палиндромной
фамилией Сорос за 16 лет — с 1987 по 2003 г. — оставил в России около 1 млрд долларов, в том числе и на журнальную подписку для библиотек разного уровня, оказались на самоокупаемости,
шансы на которую в силу очевидного спада интереса к печатному
слову, удорожания в разы бумажно-типографских расходов, мощного пресса со стороны книжно-издательских монстров типа АСТ
выглядят все более призрачными.
Если же вести речь о собственно литературных аспектах
современной журнальной практики, то очевидно, что журналам
все труднее сохранять «лица необщее выраженье». Да, остается
«Наш современник», усердно пытающийся совместить советское с православным — пусть даже ценой утраты эстетической
состоятельности. Есть журнал «Знамя» с его расположенностью
к жанрово-стилистическому поиску, хотя и не всегда приводящему к художественным находкам. Есть «Воздух», поощряющий строчечное усердие производителей стихотворных текстов.
И все же тех баталий, каковыми отмечена журнальная жизнь
середины ХIХ или ХХ века, в нынешние лета не предвидится.
Да, имеет место притяжение отдельных литераторов к тому или
иному редакционному крыльцу (скажем, В. Маканина — к «новомирскому», а В. Войновича — к «знаменскому»), однако, если
не считать авторов «Нашего современника», писатель, публикующийся в одном журнале, вполне вероятно может одновременно
печататься и в другом «толстяке».
Прежде почти в каждом журнальном номере был романный
текст «с продолжением», ныне же объемные произведения все
чаще адаптируются до «журнального варианта», вмещаемого
в один выпуск («длинные тексты» в новом веке все чаще выходят
сразу книгами или замещаются для публики телесериалами).
Стремясь стимулировать читательский к себе интерес и внести в журнальный формат при его консерватизме элементы
нетрадиционности, редакции прибегают к тематизации отдельных номеров — вроде номера коротких, «размером в ладонь»,
46
рассказов («Октябрь», 2014, № 10) или выпуска журнала «Знамя»
под девизом «Непридуманное» (2014, № 11), где объединились
публикации документального толка. Предпринимаются попытки
размещения «журнала в журнале» (рубрики «Неформат» и «Малая
сцена» в том же «Знамени»). Осуществляются и окололитературные акции — сошлюсь здесь на опыт «Урала», когда в редакции
стали привычными презентации свежих номеров, обсуждение
отдельных публикаций, выставки художников.
Состояние и перспективы журналов обсуждаются и на всероссийском литературном уровне — так, в Год литературы в Екатеринбурге состоялся первый фестиваль-семинар литературной
периодики «Толстяки на Урале», получивший ныне продолжение.
Анализ обозначившихся на первой уральской встрече проблем
продолжился в столице на форуме «Журнальная Россия».
Книги имеют свою судьбу. Журналы тоже. И как литература
становится теперь одним из искусств, теряя то лидерство, которое
подтверждалось и языком, поскольку в нем, русском, бытует еще
устойчивое словосочетание «литература и искусство», кажущееся
иностранцам некорректным, точно так же журнал, бывший два
столетия основным форматом для текущей отечественной словесности, становится одним из вариантов бытования литературы
новейшей поры. Не менее, но не более.
Одним из — но каким? Когда-то А. Блок видел назначение
поэзии в том, чтобы производить отбор. Ныне журнальное дело
в том и видится, чтобы отбирать — и авторов, и читателей. Продолжать ту самую селекцию, о которой говорил В. Маканин.
Во имя чего? Ради литературы. Пусть писатель и читатель сегодня
спокойно могут обойтись без журнальной трибуны (примером —
недавние публикации романов В. Пелевина, В. Сорокина, Т. Толстой, Л. Улицкой, В. Залотухи, не говоря уже о Д. Рубиной или
В. Токаревой: журнал им, скорей всего, уже и не нужен, хотя
каждый из них начинал свою творческую биографию именно
журнальными публикациями). Журнал нужен литературе. Открывая журнальную книжицу, мы встречаемся не просто с произведениями, а с литературой. Журнал есть свидетельство о том,
что общество нуждается не просто в книгах, хороших и разных,
47
но — в литературе. А литература, как напомнила Л. К. Чуковская,
«создавалась образованными для образованных». Выпускавшийся
два столетия назад В. Жуковским альманах назывался «Для немногих». Приходит время литературной периодики не для всех.
Многие десятилетия мы тешили себя иллюзией о самой читающей стране в мире. Но диктатура масс оборачивается засилием
масскульта. Жизнь все очевиднее становится внекультурной. Год
литературы — разве это радость для России Пушкина, Толстого,
Чехова, Бунина? В существующих условиях литературный «толстяк» призван выполнять миссию культуроохраняющую и быть
радетелем литературной вертикали. Серьезная литература становится для ее создателей и для ее читателей явлением элитарным. Трибуной для пишущей и читающей элиты. А элита во все
времена не требовала тиражей со многими нулями (в отличие
от масскульта).
Когда-то А. Герцен настаивал на «непрерывности предания». Предание о «толстом» журнале не должно быть предано,
не должно быть словесному рынку отдано, продано. Оно должно
быть продлено. В очередной раз напомню пастернаковское: «Кончается все, чему дают кончиться, чего не продолжают. Возьмешься
продолжать, и не кончится». Так что продолжение, как значилось
прежде в кой-каких журнальных публикациях, следует.
2016
ОбзОр истОрикО-литературный
Глоток свободы
(Листая старые журналы…)
Все смеются, и никому не весело.
Александр Блок. 1909
Газеты минувшего года обычно становятся макулатурой. Журналы недавних лет — тоже. Зато как любопытно листать периодику той поры, когда тебя, листающего, еще на свете не было.
В очередной раз я убедился в этом, когда волею случая ко мне
48
попали разрозненные номера сатирических журналов начала
прошлого века.
В университетских учебниках истории отечественной журналистики, помнится, фигурировал диагноз, поставленный периодике той поры основоположником ленинизма: «Вся русская
печать, все газеты и журналы находятся в рабстве, они не смеют
ничего печатать без разрешения правительственных органов…»
Из того же курса осталось в памяти, что при царском режиме надзор над типографиями и книготорговлей осуществляло Главное
управление по делам печати вкупе с Министерством внутренних
дел, Синодом и небезызвестным Третьим отделением. Свободное
слово, казалось бы, находилось «под цензурным крепким колпаком». До сатиры ли тут?
Но обратим внимание на датировку этих изданий. 17 октября
1905 года под общественным давлением Николай II вынужден
был обнародовать манифест, который декларировал неприкосновенность личности и разрешал свободу слова, печати, собраний и союзов. Тем самым предварительная цензура, доселе ревностно охранявшая устои правившего режима, была официально
отменена, и в тогдашней обстановке сначала нарастания, а потом
и изживания либерально-демократических иллюзий возникло,
по свидетельству библиографов, две с половиной сотни сатирических изданий на русском языке.
Жизнь большинства этих журналов длилась недолго. Вот
и со страниц оказавшегося у меня девятого номера журнала
«Стрелы» редакция зазывает новых подписчиков, а только что упомянутый каталог свидетельствует, что сей номер еженедельника
оказался последним. Тираж его был конфискован, а сам он закрыт.
И та же судьба была, за немногими исключениями, у прочих новорожденных изданий.
Аркадий Аверченко чуть позже констатировал: «Как будто
кроваво-красная ракета взвилась в 1905 году. Взвилась, лопнула
и рассыпалась сотнями кроваво-красных журналов, таких неожиданных, пугавших своей необычностью и жуткой смелостью…
Последние искорки ракеты гасли постепенно еще в 1906 году,
49
а 1907 г. был годом полной тьмы, мрака и уныния». Прозаику
в этой печали вторил стихотворец Михаил Праскурин: «Нет
обновления / В скорбных селениях / Русской земли. / Правды
поборники / В старшие дворники / Частью ушли; / Частью в далекие / Шахты глубокие / Их увели». Но прежде, чем «форточка
вольнодумства» захлопнется, воздух свободы наполнит страницы
изданий, возникших в бесцензурный промежуток.
«Смех серьезного жизненного содержания» (А. К. Воронский, 1911) будет бичевать многие отечественные пороки. Причем, в отличие от сатирической классики, какой были создания
Крылова и Грибоедова, Гоголя и Щедрина, комический потенциал этих журналов оказывается отчетливо политическим. Помещенные в них тексты и рисунки были предельно злободневными
и конкретно адресными. «Стрелы» обличающего слова нередко
метили в конкретных персон, беспощадному развенчанию смехом
подвергались прежде всего «мерзостные лица» властной камарильи — не «вид», а вполне определенные особи, бывшие олицетворением и опорой существовавшего общественного строя. Они
вызывали в народе возмущение тупостью и жестокостью, подлостью и корыстью. Показательна программная установка журнала
«Жупел» (1906, № 3): «Мы будем наказывать грешников здесь же,
не ожидая, пока подземный жупел обожжет их в кромешном аду».
И в том же номере — увы, и для этого издания последнем — печаталась «Шарада» Е. Чирикова:
Хотя не травояден,
Но ест овес.
На всю Россию лает,
Но он не пес…
Пьет кровь народа,
Но не вампир…
Звонит победу,
Но он не Пирр…
В так аттестованном персонаже этих строк тогдашние читатели мгновенно узнавали безжалостно расправлявшегося с противниками царизма министра внутренних дел П. Н. Дурново,
оказавшегося ранее замешанным в махинациях с продажей казне
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]