Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
книг время вы, наверное, что-то и читаете. Какие книги других
авторов произвели на вас впечатление?
Омельчук: Увы, в последнее время читаю все меньше, все
меньше. Я прочел две страницы «Голубого сала» и понял, что
литература для меня, признаюсь честно, закончилась даже
не на Набокове, а на Платонове.
Быков: Ну, человек, который писал дипломную работу о Пла-
тонове, естественно, и должен его ставить…
Омельчук: Нет, нет. Просто любой пишущий иногда должен
же вспомнить, что лучшее написано, и зачем ты сосновые рощи
изводишь. Об этом тоже надо, конечно, думать.
Быков: «Все сказано на свете, несказанного нет, но вечно
людям светит несказанного свет…»
Омельчук: Можно, конечно, и оптимистично так смотреть,
но реальность побуждает предположить, что, скорей всего, звездный час человечества позади, как и звездный час литературы.
По крайней мере, сегодняшний обморок словесности намекает на
это.
Быков: Так, не исключено, что и ваше перетекание в эту
сферу — радио, телевидение, газеты, то есть в журналистику —
оно с этим и связано?
Омельчук: Да нет, я думаю, нет. Мое основное занятие,
конечно, это слагание слов. Не буду громкими словами манипулировать про писательство там и прочее. Слагание слов — вот мое
жизненное, скромно говоря, задание и предназначение. А получается, не получается — это совершено другое. Вспомним нашего
друга Альфреда Гольда: ну что заставляло его, как бы сказать…
Быков: На это ставить, да?
Омельчук: Он серьезный, конечно, был журналист и одновре-
менно легкий такой поэт. Ему нравилось быть серьезным, и у него
это получалось. Но что-то же заставляло его все время находить
в себе это легкое, почти легкомысленное, что оборачивалось
стихами.
Быков: Розанов как-то сказал: словесное существо — человек,
особенно человек русский. А другой автор, Омельчук, вы его знаете, написал: душа проявляется в слове. Вот, может быть, поэтому
241
у нас такая замечательная литература. Правда, может быть, потому
у нас такая нескладная жизнь: ведь главная энергия и уходит
на обеспечение слова, на производство слова, а на то, чтобы слово
стало делом, энергетики уже не хватает.
Омельчук: Ну, русский человек ради красного словца пойдет
и на смерть. Для него счастье благополучной жизни меркнет перед
таким словом, которое может обернуться для него потерей головы.
Да это же миг блаженства! Поэтому обывательское европейское
или американское счастье так затрапезно в сравнении с тем, что
ты сказал в России нечто.
Быков: Нет, пускай наши головы останутся целы, но чтоб
вот это блаженство мы — и как авторы пишущие, и как читатели
написанного — все-таки испытывали почаще. Спасибо.
Ваш современник по человечеству : в 2 т.
Тюмень : Инфо-плюс, 2011. Т. 1. Искушение жизнью.
Л. Быков: «Мы живем в ситуации,
когда литература становится частным делом…»
На протяжении десятилетий литературная критика в России и в СССР служила рупором для официальной и неофициальной литературы, ее различных идеологических и эстетических
течений. Когда в начале 1990-х государство, потерявшее интерес
к литературе, «ушло» из критики, последняя стала терять былое
значение, довольствуясь все более скромным резонансом своей
деятельности. Является ли эта девальвация следствием коммерциализации отечественной литературы? Могут ли различные литературные премии выполнять функцию селекции новых талантливых авторов? Демократизация литературного процесса пошла ему
во вред или во благо? Об этом и многом другом журналист Ольга
Иванова говорит с профессором УрФУ, доктором филологических
наук, членом Союза российских писателей, литературным критиком Леонидом Петровичем Быковым.
— Леонид Петрович, в былые времена литературные на
страницах толстых журналов кипели страсти. Критика была
242
каналом связи между литературой и обществом. Где сегодня происходят интеллектуальные битвы, и происходят ли они вообще?
— Раз уж мы заговорили языком военных, то скажу, что и во
времена боевых действий бывают моменты более напряженные
и менее. В литературной сфере тоже бывают периоды бури и натиска, которые сменяются штилем. Не забудем, что в советские времена литература и театр позволяли себе больше свободомыслия,
чем дозволялось другим сферам. Книги и билеты были дешевы
и потому дефицитны. А возможность путешествовать по миру
была крайне ограниченной. Поэтому литература и театр вызывали повышенный интерес. И, само собой, интерес этот распространялся и на критику. И еще, безусловно, сказывалась традиция:
Россия два века была литературоцентричной страной. Недаром
в нашем языке есть словосочетание, логически не бесспорное:
«литература и искусство». «И искусство». Таким образом, мы
выводим литературу из прочих искусств и ставим на особое место.
А когда другие искусства и другие сферы активизируются, литература становится одним из искусств… Давайте не будем отчаиваться, когда мы видим снижение интереса к литературе, литературной периодике. Да, было время, когда у журнала «Урал» тираж
достигал 100 тысяч экземпляров, у «Нового мира» — полутора
миллионов. Сегодня тираж и того, и другого исчисляется несколькими тысячами. Сокращение аудитории кажется чем-то прискорбным, наводящим на апокалиптические мысли. Возможно, мы
возвращаемся к тому, как было во времена Пушкина, когда литература была вообще-то элитарным занятием. Напомню, что совокупный тираж «Евгения Онегина» при жизни автора (роман трижды
выходил отдельным изданием) насчитывал всего 7 300 экземпляров, при этом многие экземпляры остались нераспроданными.
— Но ведь сегодня все грамотны, а во времена Пушкина
читать умела только верхушка общества.
— Чтение как способность распознавать печатные знаки
и чтение литературы — совсем не одно и то же. И я бы не спешил
отвечать на детсадовский вопрос: «А читать умеешь?» Например,
243
для меня Пруст до сих пор вещь неподъемная. И не Пруста я в данном случае виню, а себя… У искусства слова свой язык, и ему надо
учиться, поскольку он не тождественен тому языку, на котором мы
сейчас с вами общаемся. Почему всегда так много графоманов?
Их гораздо больше, чем, скажем, дерзающих в живописи. Потому
что во втором случае неумение рисовать очевидно для каждого.
А писать слова умеют все. Это и соблазняет. И еще — не будем
путать литературу массового спроса и литературу как произведение искусства. Есть книги, с которыми приятно провести время,
отдохнуть: детективы, «дамская проза». Однажды на встрече
с уральскими бизнесменами меня спросили: скажите в двух словах, в чем разница между Достоевским и Донцовой? И в самом
деле, в некоторых библиотеках эти авторы волею алфавита соседствуют, и такой вопрос правомерен. И даже, пожалуй, Донцова
перещеголяла Достоевского — только в прошлом [2013] году у нее
вышло 142 издания. То есть едва ли не каждый второй день выходила книга, помеченная этой фамилией. Но есть принципиальная
разница между автором «Братьев Карамазовых» и сочинительницей фантазий про неофитов сыска. Вот у Акунина, которого мы
знаем как большого специалиста по детективам, есть серия, где он
выступает не автором, а составителем. Называется серия «Лекарство от скуки». Так вот, в двух словах, Донцова и подобные ей —
это лекарство от скуки, а Достоевский — это лекарство от жизни.
— Как, по-вашему, литература может жить без критики?
— Нет, не может. И это при том, что редко какой писатель
остается доволен выставленными ему оценками. Исключения
редки. Назову Виктора Астафьева. У него есть книга, посвященная критику Александру Макарову, которую он назвал «Зрячий
посох». Образ, вынесенный в название, чрезвычайно точен: критика как опора, причем задающая направление. Но гораздо больше
мы знаем примеров, когда на критиков сетуют. Да и кому вообще
нравится, когда тебя критикуют? Даже если художника хвалят,
ему этого мало. Скажешь: ты лучший прозаик Уральского региона — он обидится, считая себя лучшим прозаиком России. Напишешь: вот лучший прозаик России — опять обида, потому что сам
244
себя мнит лучшим прозаиком Европы. Дело в том, что художник
часто сам себя не слышит. Одну из первых рецензий я посвятил
поэтессе, крайне мне интересной, и свои положительные эмоции
я, как мог, в тексте обозначил. Вскоре мы встретились с героиней этого текста. Не дождавшись ответной реакции, спрашиваю:
читали? — Да. — Ну и как? — Так это же не обо мне написано…
Я очень тогда расстроился: не понял, значит, не уразумел. Сегодня
такая реакция меня нисколько бы не удивила, поскольку точка зрения автора на свое произведение — это лишь одна из возможных
точек зрения. Автор может себя переоценивать (чаще) или недооценивать, что тоже бывает. Та же героиня, когда позже я составил
сборник стихов выпускников Уральского университета, отобрав
и несколько ее произведений, наиболее, на мой взгляд, примечательных, снова отреагировала: «Леонид Петрович, ну что же вы
так меня не любите?»
Точка зрения автора, повторю, естественная, но не единственная. Студентам люблю приводить пример: вспомните свою
реакцию, когда вы впервые услышали свой голос со стороны —
из диктофона или по радио. Ведь у многих было чувство недоумения: неужели это мой голос? Вот и автор всегда знает, что хотел
сказать. Я же как читатель могу оценивать только то, что им сказалось. Вот поэтому критик — фигура необходимая в том смысле,
что он дает художнику понять, как его слышат.
— Но ведь и критик — это тоже только одна из многих
точек зрения…
— Точка зрения критика — не монополия. И как раз критическое многоголосие создает некое объективное мнение. Часто,
когда человек заводит речь о каком-либо произведении, он оговаривается: простите, мол, буду субъективен. Так вот, критик должен просить прощения в том случае, если он будет недостаточно
субъективен! Потому что именно личная точка зрения должна
в критическом высказывании наличествовать. Но тогда неизбежен
вопрос: не является ли суждение критика произволом, разгулом
субъективизма? Но дело в том, что если мнения критиков сводятся
воедино, из такой совокупности может возникнуть объективность.
245
Да, у нас может быть разная аргументация, разные точки зрения, но вдруг обнаруживается, что немало и соприкосновений.
И потом, критика текущая и взгляд из завтрашнего — это не одно
и то же. Ведь мы, и не только критики, нередко страдаем близорукостью дня.
— Леонид Петрович, у Вас несколько ипостасей — критик, литературовед, преподаватель. Какая из них Вам больше
нравится?
— Чем бы я ни занимался, все равно это связано с литературой, поэзией, с тем, как в этих буковках-муравьях материализуется что-то нематериальное. Считаю, что мне повезло, поскольку
всю жизнь занимаюсь тем, что мне нравится. Большинству людей,
даже тем, кто не мыслит себе жизни без книги, это доступно лишь
в свободное от работы время. А мне сложно разделить, когда
работаю, а когда отдыхаю, вот выступаю в роли читателя, а вот —
критика. Окуджава говорил, что он счастливый человек: занимается тем, что ему нравится, да еще за это деньги платят. Булгаков
писал, что проза и поэзия для него как левая и правая рука для
пианиста. Мои занятия так или иначе замыкаются на одно и то же,
они не противостоят друг другу. Есть физики, которые любят поэзию, но для них физика и поэзия — сферы не соприкасающиеся.
А у меня, повторю, очень удачно сложились обстоятельства. Другое дело, что у каждой сферы есть свой язык, свой стиль общения.
Критическую статью для журнала пишешь на ином языке, чем
диссертационные опусы. Но все равно о человеческом хочется
говорить на человеческом языке.
— Как выглядит кухня литературного критика? Когда Вы
садитесь за критическую статью — когда что-то зацепило
в произведении или когда поступил заказ?
— В силу того, что я давно уже в литературном пространстве
Екатеринбурга, то знаком, наверное, со всеми, кто здесь что-то
сочиняет, рифмует. Часто авторы презентуют мне свои сочинения. И я понимаю, что бескорыстный дар делается в надежде
на отклик — лучше печатный или, так и быть, устный. Хотя вспоминаю случай, когда одна поэтесса вручила свою очередную
246
книгу со словами: «Напишешь обо мне?» «Да, отвечаю, напишу,
но только всё, что думаю». «Ну, тогда лучше не пиши». Художник тоже ведь избирателен, он не пишет обо всем. Так же и критик: он вовсе не швейцар, который открывает двери перед
каждым, кто входит в литературный мир. Вступаешь в разговор
только о том, что задело, взволновало. Прохладное не побуждает
к отклику. Мы сегодня живем в мире больших чисел. Да, сократились тиражи. Но зато сколько книг! «Как много их поют, ревут —
не по душе мне это. Боюсь, что со свету сживут поэзию поэты».
Это Гейне. Сегодня действительно очень много издается. Раньше
мы сетовали на цензуру — прежде чем молодой автор мог предстать книгой, проходило немало лет. Но в этой долговременности
и этой селекционной политике все-таки была и логика. В советское время рядовой графоман практически не получал доступа
к печатному станку. Сегодня, если человек приносит рукопись
и конверт с деньгами, любое издательство готово ее издать.
Любое, даже суперавторитетное, напечатает книгу графомана, тот
поставит ее на полку и будет считать себя писателем или поэтом.
Иногда молчание критика — это тоже определенная реакция. Приведу пример из советского времени. Вышел очередной
роман Юрия Бондарева. Мне позвонили из журнала «Литературное обозрение» и попросили о нем написать. Для меня, молодого
тогда и не слишком известного в регионе автора, это было лестно.
Я согласился. И только тогда стал понимать, почему ни один
из столичных критиков, пользовавшихся уважением, не захотел
о нем писать. Потому что в данном случае сочинение руководителя Союза писателей заслуживало не только положительных
слов. А те критики, которые писали исключительно позитивно,
не устраивали редакцию журнала, потому что чувствовался
подхалимаж.
— Вы были «выключены» из системы личных отношений…
— Да. Хотя именно тогда мои документы находились
в Москве на согласовании — меня принимали в Союз писателей.
Рецензию опубликовали. Правда, сотрудники редакции сетовали,
что ожидали от меня большей зубастости.
247
— Случалось в Вашей жизни, что жесткая позиция
по какому-либо вопросу выходила боком?
— Знаете, мне везло. Когда было принято постановление
ЦК КПСС «О литературно-художественной критике», а затем
другое постановление — «О работе с творческой молодежью», на
волне этих партийных документов у меня, недавнего выпускника
университета, появилась возможность публиковаться, встречаться
с ведущими критиками и писателями страны. Однажды после
обсуждения в литературном кругу поэзии Уральского региона
в местной газете появилась заметка одного из участников той дискуссии. Он процитировал мои слова о том, что уральская поэзия
если существует, то не к счастью, а к сожалению, и написал: тут
один окололитературный мальчик имел неосторожность выразиться… Но никак на моей деятельности сие не сказалось. А той
точки зрения я и сегодня придерживаюсь: уральской поэзии не
существует, не бывает уральской литературы, есть русская поэзия Уральского региона. Мы все представляем единую русскую
литературу.
— Ныне, даже если человек не публикуется в книгах и журналах, он может выложить свое произведение в Интернет.
И оно, возможно, будет замечено. Как Вы относитесь к сетевой
литературе?
— К сетевой литературе у меня смешанные чувства.
В какой-то мере она соприкасается с литературной самодеятельностью. Явление это неизбежное и массовое, на мой взгляд, основная
его роль — психотерапевтическая: человек свои амбиции удовлетворяет с помощью написанного и выложенного в Интернет. Такая
писательская любительщина имеет право на существование,
но рассматривать ее как явление большой словесности и соотносить с законами литературы было бы неуместно и некорректно.
— Но есть такие блоги, которые Вы прочитываете с интересом, отслеживаете?
— Как правило, это блоги тех авторов, работам которых я внимаю и на бумажных носителях. Владимир Новиков, Александр
248
Архангельский, Сергей Чупринин, Вячеслав Курицын. Потом
те же их высказывания я нахожу в журналах, книгах, они звучат
с телеэкранов. Но блоги мне тоже интересны — они дают возможность увидеть людей с другой стороны. К примеру, я совсем
не знал, что Сергей Беляков, чьи статьи и книги всегда любопытны,
еще и страстный болельщик. Ведь интересно не только слово, но
и тот, кто его высказал. Слово всегда очеловечивается. Литература — это человековедение. По отношению к тем персонажам,
о которых написано, и по отношению к тем, кто это пишет. Мои
интересы как филолога связаны с такой категорией как творческое
поведение, а оно, на мой взгляд, заставляет размышлять не только
о том, как литература влияет на жизнь, но и как творчество влияет
на поведение, на судьбу человека. Влияют имя, одежда, интервью,
которые раздает автор, его поведение, круг общения. Для Эдуарда
Лимонова было важно написать скандальное произведение «Это я,
Эдичка», для него этот роман был тем же, чем для Маяковского
его желтая кофта и морковка в кармане вместо платочка. Это такой
художественный жест. Кой-какие подобные классическим строчки
способен написать и не наделенный даром грамотный человек.
Но вот поддержать их своей судьбой уже не каждый способен.
Здесь и пролегает разница между графоманом и истинным писателем. Поэт отвечает за свои строчки своей жизнью. Иногда и смертью. Вот почему не убеждают те фильмы, монографии и статьи,
где нас уверяют, что Есенина и Маяков ского убили. Я готов поверить в то, что люди, которые так пишут, любят этих поэтов. Но
если они их так любят, то почему так плохо читают? Ведь и тот,
и другой в своих стихах не раз признавались, что умрут они «не на
постели, при нотариусе и враче». Для поэта то, что он написал, не
только слова. И даже больше — не только литература.
— Раньше существовало такое понятие как художественные
критерии. По ним, собственно, и оценивалось художественное произведение. Кто сегодня формирует эти критерии и нужны ли они?
— Единые критерии? Мировая эстетика уже который век
мучается этим. Что такое искусство? Это такой мир, где со времен Древней Греции действуют неизменные правила и законы?
249
Или же под шапкой искусства существует множество художественных автономий, и законы одной автономии совершенно не подходят для другой? Ну в самом деле, для Бунина не существовало
такого явления, как Маяковский. Для Маяковского не существовало Бунина. В изобразительном искусстве невозможно судить
импрессионистов по законам художников-передвижников. Здесь,
наверное, единственным критерием может выступать такая тонкая категория, как художественный вкус. Способность понимать
прекрасное в самых разных его проявлениях. Способность видеть
оттенки там, где человек, не обладающий вкусом, не способен их
видеть и потому не может испытывать эстетическую радость.
— Каков набор инструментов у критика?
— Это все делается исключительно интуитивно, на основании того опыта, который имеется у человека. Опыта жизненного
и опыта осмысления тех произведений, которые прочитал. Кроме
того, не будем забывать, что нас формирует вообще вся жизнь.
Я не могу представить себе литературного критика, который
занимался бы только чтением. Которому были бы чужды театр,
изобразительное искусство, кино, который не интересовался бы
политикой. Мнения других критиков тоже играют роль. Когда-то
Мережковский сказал: нельзя объяснить кошке, что фиалки пахнут лучше валерьянки — для этого надо перестать быть кошкой.
Вот и хочется быть человеком, который, условно говоря, способен
чувствовать, где валерьянка, а где фиалка.
— Есть ли будущее у профессии критика?
— Критика — это не профессия, а занятие. Настоящий критик, сложившийся, и сам литератор. Он сам собой представляет
литературу. Я очень хотел бы, чтобы человек, который читает мое
предисловие к книге, воспринимал его тоже как произведение,
как литературу. Важна не только оценка, важно, чтобы написанное хорошо читалось, было выразительно, имело эстетическую
составляющую. Поэтому профессией это называть трудно. Иногда
некоторые стихотворцы дают мне визитки, где написано: имярек — поэт. Что выглядит крайне неловко. Пастернак, помните,
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]