Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
эстетическая. И одна из наших творческих задач в том и состоит,
чтобы содействовать укреплению единства разнообразия.
Искусство слова, являя эту многовариантность отечественного
бытия, может способствовать развитию национального самосознания общества и выполнять тем самым свою патриотическую миссию. Единой Россия может быть, только будучи разной. И народом
население того или иного очерченного пограничниками локуса
вправе называться тогда, когда щедро на личности — самобытные
и при всей неповторимости понимающие свою общность. Общность эту обусловливают собой прежде всего территория и язык,
экономика и культура. Пространство отечества к исходу ХХ столетия в сравнении с дореволюционной (да и советской) империей
заметно поубавилось, но все равно Россия остается страной больших масштабов. Язык Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Лескова,
Бунина и Астафьева хотя и подвергается эпидемиям варваризации
и примитивизации, все равно в России внятен каждому. А вот эхо
современной российской словесности, как это ни прискорбно, не
сопоставимо с тем, как русская литература резонировала у себя
и в мире на протяжении всего минувшего века.
Не будем впадать в самоуничижение. И сегодня есть в России
авторы, чье слово способно «привлечь к себе любовь пространства» — прежде всего в отечественных его границах. Захар Прилепин, Роман Сенчин, Сергей Шаргунов и (с другой стороны)
Дмитрий Быков, Ольга Славникова, Михаил Шишкин — их книги
реально обогащают то, что можно можно бы назвать отчизновидением. И, подтверждая убежденность Бориса Шергина в том, что
«глубокое, ценное слово о родной стороне может сказать только
человек, для которого его родина есть не “край”, а центр», плодотворно работают в литературе многие мои земляки, чей аналитический патриотизм питается дальней и ближней историей — как
у Алексея Иванова, Александра Кердана, Николая Коняева, Александра Родионова, житейским повседневьем — как у Нины Горлановой, Николая Коляды, Анатолия Новикова, Сергея Луцкого,
краеведением — как у Валерия Михайловского и Анатолия Омельчука, культурологией — как у Владимира Абашева и Дмитрия
61
Шеварова. Богатый материал для размышлений о трактовке темы
родины дает лирика Николая Годины и Юрия Казарина, Нины Ягодинцевой и Татьяны Четвериковой, Андрея Расторгуева и Павла
Чечеткина.
И все же, все же, все же… Никогда не преуспевавшая в области технологий, Россия была дорога человечеству как производительница смыслов. Как велика Россия своей территорией, так
наша родина велика и своей культурой. Но великой державой нас
делает не география (и уж тем более не экономика, не политика),
а культура. Человек здесь издревле не жил только делом, только
службой, только наличностью (и в материальном смысле, и в экзистенциальном). Он мог не пожалеть себя ради «великих трудов»,
не раз в истории убеждая себя и другие нации в том, что «нет
работы — суровой для тела, / недоступной и тяжкой уму, / чтобы
ты ее с честью не сделал, / удивившись себе самому» (Б. Ручьев).
Но при этом нашему человеку необходимо понимать или чувствовать, во имя чего, ради достижения каких целей требуются эти
неимоверные усилия. Только так «сбываются сказки в России».
И вот этими-то героически творимыми — в слове и в яви — сказками Россия и была интересна миру. Достаточно вспомнить признание У. Черчилля: «Россия — это загадка, упакованная в тайну,
спрятанную в неизвестность».
А сегодня наша страна интересна прочим лишь как поставщица энергоресурсов да политических и юридических казусов.
В советскую эпоху мы были притягательны для мира грандиозным
социальным экспериментом — ныне мазохистски расписываемся
в собственной неудаче. Книги, фильмы, спектакли об отечественной реальности последних десятилетий пронизаны честным реалистическим ощущением «Так (в пределе — здесь) жить нельзя!»
Но при этом, увлеченное «писанием с натуры», равно как и производством антиутопий, наше искусство оказывается, подобно паразитирующей на сырьевых богатствах недр отечественной экономике, неконкурентоспособным.
С диагностической миссией «Россия в обвале» (А. Солженицын) служители муз, как и политики, справились. Но к тем
62
и другим неизбежно патриотическое вопрошание: а как из этого
национального кризиса (совпавшего в довершение всего с общемировым) выбираться? Усердная «вертикализация» власти объективно способствует превращению населения в безответную и безответственную массу, а страны — в материковое ООО (общество
с ограниченной ответственностью). А ограниченный что человек,
что социум на многое по определению не способен. Не случайно
откровение, встретившееся в одном из последних интервью Виктора Розова: «Может быть, смешно звучит, но меня радует, что нет
певцов нынешнего времени. Нечего воспевать».
(Впрочем, в майском номере недавно возникшей «Общеписательской литературной газеты» меня поразило уничижительное не
только в отношении автора, но и самой миссии поэта лизоблюдство моего ровесника Льва Котюкова, возглавляющего, между
прочим, Московскую областную писательскую организацию.
В своих виршах, адресованных на вершину властной вертикали,
он уже усадил начальника страны прямо на царский трон:
Мы все у Бога на примете,
Но одного возносит Он.
И он один за всех в ответе
В безумье дьявольских времен…
И он один в стране огромной,
Сполна прозревший тайну зла,
В единоборстве с бездной темной
Спасет двуглавого орла…
Как тут в очередной раз не вспомнить проницательность
М. Е. Салтыкова-Щедрина, диагностировавшего, что холопам свойственно отождествлять понятия «Отечество» и «ваше
превосходительство»).
Отечеству прежде всего нужен не царь, не диктатор,
не нынешний или будущий Путин, а путь. «Россия, — прав Вячеслав Пьецух, — способна убедительно существовать, если только
ею руководит какой-нибудь метафизический идеал». Мы сегодня
нуждаемся в новой мифологии. Дух жаждет смысла. Новой сказки,
если угодно. Любой миф, чтобы сохранять свою перспективность,
63
нуждается как в памяти прошлого, так и в энергии будущего.
Нужны воодушевляющие своим масштабом задачи. Увы, наличный патриотизм, что красноречиво явлено в амбициозном трактате Никиты Михалкова, питается только преданиями старины,
а быть патриотом отечества, которое, пусть и кланяясь прошлому,
живет лишь текущим днем, лишь в пространстве «от выборов
до выборов», очень непросто. За годы правления вознесенного
на божественные выси «Человека, чье имя твердое — Владимир»
(строчка Л. Котюкова) страна превратилась в гигантскую корпорацию, озабоченную единственно сиюминутными политическими
и экономическими выгодами ее корыстных хозяев.
Как ни горько констатировать, но команда, находящаяся второе десятилетие у властного кормила в России, прискорбно внекультурна. Барак Обама пригласил выступить на его инаугурации
поэтессу Элизабет Александер со стихами, которые надлежало
написать специально к этому событию. На Британских островах есть утверждаемая правительством должность поэта-лауреата, в обязанность которого входит написание стихов, посвященных общественно значимым событиям. (У нас, правда, в «Новой
газете» по понедельникам печатаются стихотворные памфлеты
Дм. Быкова, которые представленными в них властными персонами попросту не замечаются.)
Ф. Миттерану принадлежит принципиальная для его страны
формула: «Нет культуры — нет Франции». Наш же нынешний
президент, начиная чаепитие с писателями, простодушно признался, что в его семье читают Донцову, а передавший ему бразды
правления, будучи с супругой на отдыхе в Сочи, не только пожаловал на концерт Киркорова, но и букет чайных роз тому в знак признательности вручил. До подлинной культуры этому властному
тандему, к великому сожалению, нет дела. Потому что в противном случае давно уже был бы принят закон о творческих союзах,
издатели и продавцы серьезной литературы имели бы налоговые преференции, а уроки литературы в школьной программе
не сокращались бы вполовину, и сам этот предмет из первозначимого не превращался бы — по причине ЕГЭизации — в нечто
64
факультативное. Единство нации, помимо языка и территории,
обусловливается и воспитанием. Школой. А гуманитарное начало
очевидно и последовательно изгоняется из школьных программ.
Кажется, что в сегодняшней нашей стране, если ты всецело
не озабочен ценами на нефть и очередными склоками в ближних
и дальних коридорах власти, реальна (в том числе и для художника — как тема) одна любовь — к ближнему, родному, домашнему. Способному услышать и подтвердить понимание вполне
конкретным ответным касанием. Но на патриотизме частного
существования, как бы он ни был дорог, такая страна, как наша,
долго едва ли продержится.
Большая Медведица.
Екатеринбург. 2010. № 4 (27).
На злобу дня и на доброту лет
У языка, на котором мы говорим и пишем, к счастью для
нас, так много задач и так много возможностей. Слово каждому
и всем служит для общения, познания, воспитания, наслаждения. И самые большие возможности — у слова художника. Слова
сказителя, рапсода, поэта. Не случайно писателя часто называют
мастером слова. Вспомните, чьи примеры самого точного и выразительного словоупотребления приводятся в толковых словарях:
цитаты эти не из речей политиков и не из монографий ученых —
все они из отечественной поэзии и прозы.
Немцы гордятся своими философами, англичане — королевами, итальянцы — певцами и живописцами. Россия по праву
гордится своими гениями слова. Литература стала у нас поистине нациеобразующей силой. Будучи главным нашим вкладом
в сокровищницу мировой культуры, русская словесность аккумулировала в себе те качества и свойства, которые и обусловливают
нашу национальную идентичность, то есть позволяют нам называться русскими не только в силу прописки на шестой части земной суши. Вот почему к говорящим и думающим по-русски применимо в большей степени, чем к другим не менее замечательным
65
народам, суждение мыслителя Ивана Ильина: «Каждый из нас
есть то, что он читает».
У словесности нашей забот невпроворот, но и возможностей
не меньше. Литература на Руси с древних лет (хотя справедливее
считать — со времен ее становления) стремилась к тому, чтобы
слово было ответственным, было не только буковками на бумаге,
пусть и затейливыми. Не забудем, что в здешние пространства
книга пришла с принятием христианства. Тем самым акцентировался ее сакральный статус. Этой ответственностью слова перед
жизнью предопределены масштабность проблематики лучших
отечественных произведений, их социально-этическая насыщенность, их нередко учительный пафос.
Гуманистический потенциал русской поэзии, прозы, драматургии, публицистики и, как следствие, авторитетность писательской миссии в стране во многом были обусловлены тем, что при
многовековой деспотии, подчинившей себе не только политику
и экономику, но и церковь, литература оставалась единственным,
по сути, голосом совести, единственным выразителем национального самосознания. И закономерно отечественная действительность побуждала мастеров слова ставить вечные русские вопросы:
«Кто виноват?», «Что делать?», «Когда же придет настоящий
день?», «Как нам обустроить Россию?» Именно литература пыталась сформировать из населения гражданское общество. Показателен в этом плане императив, сформулированный Некрасовым:
«Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан».
Со школьной поры его зачастую трактуют как индульгенцию для
не особенно искусного стихотворца, отстаивающего при этом
интересы социума. Меж тем логика этих строк иная: не каждому
дано быть поэтом, поэт же — гражданин по определению.
Именно гражданская страстность требовала от литераторов
откликаться на злобу дня. Служителям муз что в век Радищева,
что во времена Мандельштама, что в наши дни горестно было
констатировать: «Мы живем, под собою не чуя страны…» И слово
тех, кто при любой власти в «стране рабов, стране господ» не
мог молчать, ощущая, что «чудище обло, огромно, стозевно
66
и лаяй», помогало сохранять достоинство нации, поскольку собой
удостоверяло:
Не все разграблено, размыто,
разобщено,
не все лицом в свое корыто
обращено.
Отсюда — постоянный разоблачительный импульс многих
хрестоматийных произведений, оспаривающих верноподданнический дух первой части «Домостроя» («Как царя чтити»), что
позволило реализм Гоголя и Лермонтова, Салтыкова-Щедрина
и Островского определить как реализм критический. Да и в последующем столетии, когда наибольшее благоприятствование десятилетиями поддерживалось для метода, который, по выкладкам
А. Д. Синявского, точнее было бы именовать социалистическим
не реализмом, а классицизмом, отечественная литература не могла
не откликаться на самое насущное и текущее, развенчивая утопические иллюзии и побуждая действительность узреть в зеркале
строк подлинную свою сущность. Ограничиваясь лишь десятком названий, только упомяну: «Мы», «Собачье сердце», «Самоубийца», «Город Градов», «Котлован», «Теркин на том свете»,
«Жизнь и судьба», «Архипелаг ГУЛАГ», «Колымские рассказы»,
«Утиная охота». Катализированная внутренними и внешними
обстоятельствами ХХ века обеспокоенность писательского слова
социальным обустройством родины затеняла собою куда более
частную, казалось бы, озабоченность обустройством в нашем отечестве семьи и дома.
У Бориса Ручьева есть написанная в середине ХХ века поэма
«Любава», что связана с возведением в 1930-е годы Магнитогорского металлургического комбината. Главный ее герой — работающий на этой гигантской стройке Егор, чей производственный
энтузиазм не позволяет ему «достатком выйти в женихи» для
любезной ему Любавы. Егор строит домну, а его пассия мечтает
о доме. Автор поэмы всецело на стороне Егора. Но тот, кто читает
67
эту поэму сегодня, не может не понимать, что домна не заменит
дома.
Русский классический роман — при всех исключениях вроде
«Героя нашего времени» — в своих социально-нравственных
диагнозах исходил из семейных коллизий. Когда отечественная
литература стала осмыслять «настоящий, не календарный двадцатый век», домашние сюжеты отошли не на второй даже, а на третий и четвертый планы. Их передоверили юмористике, из которой
вырос уникальный дар Зощенко, или массовой беллетристике типа
«Вечного зова» А. Иванова, «Строговых» Г. Маркова, «Судьбы»
П. Проскурина. (Попутно: и горько, и смешно вспоминать, какими
раритетами еще четверть века назад были «микояновская» «Книга
о вкусной и здоровой пище», «Ребенок и уход за ним» Б. Спока
и «Новая книга о супружестве» Р. Нойберта.)
Когда на исходе 1960-х появился трифоновский «Обмен»,
начавший памятный цикл «московских повестей», автора многократно упрекали за «мелкотемье» и «бытовую приземленность»
рассказанной им истории. Но, по убеждению писателя, истории семей и образуют «многожильный провод» истории страны.
Эмблематичным в этой связи видится название заключительной повести указанного цикла — «Дом на набережной» (1976).
Это именование, в свою очередь, перекликается с названиями
написанной тридцатилетием ранее поэмы А. Твардовского «Дом
у дороги» и романа Ф. Абрамова «Дом» (1978). (Да и «Тихий Дон»
тут припоминается не только в силу фонетики — сошлюсь на первую его строку: «Мелиховский двор — на самом краю хутора…»)
Дороги недавней истории занимали нашу словесность — особенно в советском ее варианте — гораздо больше, нежели домашние перипетии. Да и у большинства здешних писателей и читателей своих домов в ХХ веке не было. Мы и ныне живем не в домах,
а в квартирах: удобств в них, само собой, больше, а вот с уютом
посложнее. Ведь дом — это не столько жилплощадь, сколько
семья. Это родовое целое — сменяющие друг друга поколения,
олицетворяющие собой эстафету бытия, о чем с лаконичной
68
простотой написал А. Швейцер: «Наша жизнь возникает из другой жизни и сама порождает другую жизнь…» А квартира даже
семантически — только кварта (часть) городского муравейника.
Меж тем многие из тех, кем славна русская литература недавнего столетия, были если не бесквартирными, то уж точно безбытными: Есенин, Маяковский, Мандельштам, Цветаева, Ахматова,
Шаламов. А другие вырастали без отцов: Трифонов и Окуджава,
Казаков и Шпаликов, Шукшин и Вампилов, Астафьев и Рубцов,
Горенштейн и Горбовский, Лихоносов и Решетов…
Век жестоко корректировал органику человеческого бытования. Не потому ли мы в полной мере не осознали духовную значительность лучшей русской повести последнего полустолетия,
в содержании и названии которой заключен непреходящий нравственный завет, — «Живи и помни» Валентина Распутина. Ее ставили в ряд то военной прозы, то деревенской, то других повестей этого прозаика, а она над любым рядом возвышается. Вот
что через столетия сколь парадоксально, столь и трагично своей
нравственной непреложностью перекликается с «Домостроем»
Сильвестра!
«Семьестроительная» вторая часть той давней книги убеждала: «Доброй женой блажен и муж, и число дней его жизни
удвоится… Хорошая жена — благая награда, ибо делает мужа
своего добродетельней. Жена добрая, трудолюбивая, молчаливая — венец своему мужу». Герою повести, напечатанной
в 1974 году, сибирскому мужику Андрею Гуськову повезло
на такую жену. Да не повезло с веком. Сюжет произведения,
приходящийся на последний год Великой Отечественной, разворачивается так, что воевавший достойно Андрей, после ранения
и госпиталя неумышленным дезертирством спасая себя от предчувствуемой смерти на передовой, тем самым обрекает на гибель
остающуюся ему верной и в этих обстоятельствах жену Настену
и их неродившегося первенца.
Подобно тому, как Соня Мармеладова берет на себя тяжкий
грех Родиона Раскольникова и спасает его, Настена (впрочем,
69
на мой взгляд, более убедительно прописанный характер, нежели
героиня у Достоевского) своим бесповоротным выбором осуществляет покаяние за вину мужа. Он губит ее своей жизнью,
тогда как она спасает его своей смертью.
Лучше всех об этой книге написал критик Валентин Курбатов: «Для того, чтобы родилась такая повесть, еще надобна была
живая Родина, твердое и для всякой судьбы единое чувство народного закона, нерасшатанный быт и крепость неоспоримых законов. Писатель как будто предчувствовал наступление этического
беззакония и торопился проститься с тем лучшим, что держало
народ, задеть нас страдающей правотой совершающегося и перед
всяким сердцем поставить вопрос — прав ли Настенин суд над
собою и, значит, жив ли еще родивший ее народ…»
Остановлю не без сожаления цитирование с тем, чтобы подчеркнуть: для Распутина этот семейный и частный, на первый
взгляд, в масштабах страны и военной чрезвычайности вопрос
соизмерим и соотносим по актуальности и долговременности
с ранее помянутыми «Что делать?» и «Как нам обустроить Россию?» Наш современник создал книгу, неоценимую для познания русской души и русской судьбы. У России — женское лицо.
Лицо пушкинской Татьяны, Наташи из «Войны и мира», Аксиньи из «Тихого Дона», героини ахматовской поэзии, а теперь вот
и Настены из «Живи и помни».
Повесть В. Распутина, не сомневаюсь, знают и любят все,
продолжающие читать по-русски. А еще одно издание, знаковое,
по моему убеждению, не единственно для нашего разговора, еще
почти не известно. Хотя отдельные его страницы, публиковавшиеся прежде в периодике (в частности, в замечательной педагогической газете «Первое сентября»), многим, полагаю, знакомы.
Людям газеты нередко приходится писать на злобу дня,
по заданию, что называется, по велению службы. А страницы
книги Дмитрия Шеварова «Добрые лица» (М., 2010) — все! —
возникли по движению сердца. По любви. Не стесняющиеся
своих журналистских истоков, они предстают редким в нынешние
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]