Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сквозь призму жанра литературно-художественная критика. Учебное пособие
.pdf
Часть 2
ИЗРЯДНО ПРАКТИКИ
ОбзОр региОнальный
Урал литературный
Когда-то Петр Первый настаивал на том, что Россия —
не просто государство, но, подобно Азии, Европе или Америке,
часть света. А двумя столетиями позже другой государственный
муж Сергей Витте произвел — уж не знаю, по какой методике —
подсчеты, и по его выкладкам получилось, что со времен Ивана
Грозного Российская империя ежедневно расширялась на 64 квадратных версты. К началу ХХI столетия пространства России
в сравнении с дореволюционными ее границами заметно поубавились, однако она все равно остается во многих отношениях страной больших масштабов. В полной мере это относится и к отечественной литературе.
Литература, понятно, не признает координат локальнее национальных. И Андрей Платонов, откликаясь на сборник стихов,
вышедший в одном из периферийных издательств, резонно подчеркивал, что каждая область может обеспечивать себя картофелем и прочими овощами, но не нуждается в «областных» прозаиках и поэтах. Отечественная словесность — явление целостное,
единое. В ней нет сибирских, уральских, поволжских и прочих
автономий. И в то же время, поскольку российские регионы столь
вариативны по своим природным, климатическим, этническим,
культурным и экономическим условиям, мы, говоря о российской
литературе, с неизбежностью ведем речь о единстве многообразия.
Русское в художественной словесности исторически складывалось именно из московского, питерского, смоленского,
21
уральского, донского. Этот баланс разноречия обусловлен, с одной
стороны, единым литературным языком, национальными традициями, общегосударственными ценностями и приоритетами, а с другой — отчетливыми особенностями географического положения,
местного диалекта, быта, хозяйственного уклада, что позволяет
говорить о региональном самосознании.
Трудно полюбить свою страну, не полюбив свой дом. Кулик
нахваливает свое болото не потому, что оно болотистее окрестных, а потому, что оно — его. Творчество настоящего художника
всегда сохраняет, как сформулировано поэтом, «особый дух, особый запах своей родимой стороны». Конечно, у одних авторов это
«родимое» начало проступает рельефнее, у других — менее отчетливо, но оно все равно сказывается.
Часто вспоминают слова Гёте: «Чтобы понять поэта, надо
узнать его родину». Но это суждение можно и переиначить: чтобы
представить ту или иную местность, надо узнать рожденных ею
художников. Не всякий бывал на Русском Севере, но по сочинениям Писахова, Шергина или Федора Абрамова зримо представляешь этот край и живущих там людей, равно как по книгам Астафьева или Распутина — Сибирь и ее жителей. Точно так же образ
Урала и нас, уральцев, у многих, кто живет в иных краях и весях,
складывается и благодаря знакомству с написанными на уральской земле книгами.
Нельзя не признать, впрочем, что когда говорят о нашем крае,
прежде вспоминают все-таки не литераторов, а горняков, металлургов, камнерезов — тот трудовой люд, который, взяв жизнь «на
обеспечение свое», достойно зарекомендовал себя «на плацдармах
великих работ». Стали хрестоматийными строки А. Твардовского:
Урал! Опорный край державы!
Ее добытчик и кузнец,
Ровесник древней нашей славы
И славы нынешней творец.
Это сказано не нашим земляком. Но точнее не скажешь.
Однако не упустим из виду, что слава эта — и древняя, и более
22
близкая к нам по времени — поддержана и словом уральских
писателей.
Еще в середине ХIХ столетия могло показаться, будто в наших
местах, как и вообще в русской провинции, нет примечательных
литературных явлений, поскольку нет, по словам М. СалтыковаЩедрина, «главного условия, которое необходимо для жизни деятельной и полагающей почин, — нет самосознания». Характерная для России «власть шири» (Н. Бердяев) обернулась в истории
страны жесточайшим централизмом во всех сферах жизни, в том
числе и в литературе. Провинция на Руси издавна воспринималась
как источник, из которого можно и нужно черпать деньги, товары,
природные и людские ресурсы. Не удивительно, что в столицах
(одной для нашего отечества всегда было мало) и концентрировались практически все литературные силы: там жили писатели
и критики, там были журнальные редакции и книжные издательства. Словом, налицо была ситуация, если воспользоваться
образом из давней статьи Ап. Григорьева «Москва и Петербург»,
гипертрофии сердца и головы за счет дистрофии остального тела.
Поэтому понятна гордость Д. Н. Мамина-Сибиряка
(1852– 1912), утверждавшего, что именно он открыл для русской
культуры целый край, называющийся Уралом, и подтвердившего
данные слова «Уральскими рассказами», «Аленушкиными сказками», а прежде всего такими романами, как «Приваловские миллионы», «Горное гнездо», «Три конца», «Золото», «Хлеб». Познакомившись с ними, Чехов написал, имея в виду их героев: «Там,
на Урале, должно быть, все такие: сколько бы их ни толкли в ступе,
а они всё — зерно, а не мука. Когда, читая его книги, попадаешь
в общество этих крепышей, — сильных, цепких, устойчивых черноземных людей, то как-то весело становится…»
Сам же Мамин-Сибиряк в своей публицистике характеризовал наш город и его обитателей, может быть, не столь образно,
но не менее красноречиво: «В Екатеринбурге складывался оригинальный горный центр. Благодаря усилиям правительства быстро вырос целый город, население которого образовалось искусственным образом: нагнали солдат, приписали крестьян, набрали
23
со всех сторон мастеров. Явились горные чиновники и сильное
промышленное купечество с сибирским оттенком… Но этот случайный и зависимый характер нового города к концу ХVIII столетия изменился — невидимыми путями создавалась крепкая
и сплоченная организация, проникавшая весь строй жизни. Выдвинулась на первый план целая историческая полоса, связывавшая Екатеринбург со всей Россией и Сибирью кровными узами:
крепость могли упразднить, заводы и фабрики закрыть, мушкетерский полк увести в другой город. Но Екатеринбург все-таки
остался бы и продолжал бы свое дело».
Конечно, литературный дар автора приведенных строк был
не столь внушителен, как у его великих современников — Льва
Толстого, Федора Достоевского или того же Чехова. Но его талант
счастливо соединял «человековедческие» способности с трезвостью социолога. Суть того, что отличает страницы этого прозаика, состоит в том, что, по мысли литературоведа И. А. Дергачева,
в своих произведениях писатель «не столько разговаривал о жизни,
сколько учил читателя “разговаривать с жизнью”, разбираться в ее
сложностях, опираясь во многом на принципы народной трудовой эстетики». Не потому ли именно в творчестве нашего земляка
укреплявший тогда свои позиции российский капитализм получил
сколь разностороннее, столь и выразительно-взыскательное истолкование. И, конечно же, прав один из нынешних публицистов,
когда пишет, что «сегодня, когда многие утверждают, что миром
правят лишь соображения “харча” (или “сырья”), самое время
перечитать книги Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка».
Тут, впрочем, напрашивается вопрос: почему же этот певец
Урала ввел в свое литературное имя «сибирский» псевдоним?
Ответ дают строки очерка, посвященного городу, где автор учился,
жил и где написаны его главные произведения: «Екатеринбург —
бойкий промышленный город уже сибирского склада… Сибирь —
промышленная, купеческая сторона, и Екатеринбург является
ее первым аванпостом». Показательна оговорка и в другом его
очерке: «Урал, как и вся Сибирь…». Иными словами, еще полтора столетия назад Урал воспринимался как начальная часть
24
сибирской шири и только позднее стал осознаваться, во многом
благодаря именно сочинениям Мамина, как отличное от других
российских регионов место. (Можно в этой связи сказать и так:
если Петербург для России — окно в Европу, то Екатеринбург —
это дверь в Азию.)
Не забудем и еще одно писательское имя — Федор Михайлович Решетников (1841–1871). В полной мере к самому этому
автору можно отнести то, что он сказал об одном из униженных
обстоятельствами своих персонажей: «Родился человек для горегорькой жизни, весь век тащил на себе это горе, оно и сразило его.
Вся жизнь его была в том, что он старался найти себе что-то лучшее…» Именно этому писателю, однажды прозорливо сформулировавшему: «Богатому человеку везде хорошо, а бедному везде
плохо», бесспорно, по убеждению М. Е. Салтыкова-Щедрина,
«первому принадлежит честь открытия драмы в жизни русского
мужика. Эта драма очень большая и называется борьбою за существование». Уроженец Екатеринбурга своей прозой, верной традициям «натуральной школы» (повести «Горнозаводские люди»
и «Подлиповцы», романы «Свой хлеб» и «Где лучше?»), предвосхитил ряд черт, характерных в дальнейшем для творческой практики уральских реалистов.
Опыт существования «на миру», интерес к жизневосприятию
не столько индивидуальному, сколько распространенному в силу
его обыденности, и, соответственно, к носителям и выразителям
этой «роевой» психологии — людям, что называется, рядовым,
вписывающимся в ту или иную среду без «именного» остатка,
осознание важности трудового фактора в судьбе человека, трезвовзыскательное отношение автора к персонажам, какое бы сословие они ни представляли, чуткий «этнослух» — эти особенности,
сближающие страницы Решетникова и Мамина-Сибиряка, дадут
о себе знать во многих книгах «уральского» происхождения,
в новом веке и новых исторических обстоятельствах, созданных
на земле, соединяющей (как и всякая граница) отечественную
Европу и отечественную Азию.
25
По мере развития в стране газетно-журнального дела, книгоиздания и книготорговли, а также постепенного (в дооктябрьскую
пору), а затем и стремительного (в 1920–1930-е годы) изживания
массовой неграмотности литературная жизнь стала — при сохранении центростремительного вектора — прорастать сквозь вековую тишину (вспомним некрасовские строки) и в глубине России.
Безусловно, существенную роль в пробуждении провинции
от «умственной спячки» сыграли и бурные социальные катаклизмы ХХ столетия. Так что прозвучавшая в 1928 году со страниц московского журнала «Октябрь» констатация того, что Урал
«начал жить богатой и интенсивной литературной жизнью»,
имела достаточные реальные основания. В июне 1920 года в Екатеринбурге возникло — на несколько лет раньше, чем в Перми
и Челябинске — государственное издательство (Уралогиз), ставшее в итоге многих преобразований и переименований СреднеУральским книжным издательством. Областные газеты предоставляли свои страницы — и, пожалуй, охотнее, чем теперь, — для
творческих начинаний местных авторов, а подчас и выпускали
литературные приложения — такие, как «Товарищ Терентий»,
выходившее в 1920-е годы при газете «Уральский рабочий». Стали
возникать — обычно при редакциях тех же газет — объединения
начинающих прозаиков и стихотворцев.
Конечно, почти все из публиковавшегося в эти десятилетия
в литературных рубриках областных изданий едва ли правомерно
считать собственно литературой. На первых порах таковую замещала скорее литературная активность. В кружках и объединениях
обсуждались рукописи их участников, там знакомились с азами
версификации, происходили встречи с посетившими Урал именитыми авторами (так, в 1928 году во время трехдневного пребывания Маяковского в Свердловске поэт встретился с рабкорами
города и членами литературной группы при газете «На смену!»).
И то, что получало доступ к печатному станку, было, как правило, местной литературной самодеятельностью. Особенно
бурно подобное любительство заявило о себе на Урале, как, впрочем, и в других регионах страны, на рубеже 1920–1930-х годов.
26
Российские окраины переставали считать себя захолустьем,
и созидательное движение времени здесь проступало с большей
очевидностью, нежели в центре.
Для нас несомненна утопичность тогдашних упований на то,
что зримая трансформация государственных, экономических
и идеологических основ жизни обернется коренным преображением человеческой природы, и на роль литературы и искусства в этих глобальных проектах. Столь же очевидно ныне,
какими трагедиями сопровождалось масштабное и безоглядное
стремление приблизить «даль социализма». Но поэт не лукавил,
когда, характеризуя атмосферу первых пятилеток, утверждал:
«… не знала / Вселенная от века никогда / такой великой жажды
идеала» (Е. Винокуров).
Конъюнктурных сочинений, какая б ни была эпоха, в печати
всегда избыток. Оставляя таковые «за кадром», подчеркнем,
однако, что многие из тогдашних публикаций, славивших социалистическую новь, подписаны ли они известными всей стране
именами или же помечены фамилиями, не знакомыми даже историкам литературы, возникли не под диктовку извне, а по искренней личной потребности авторов. И сознавая, что литература тех
лет — особенно если судить по тогдашним изданиям — не сказала
многое из того, о чем поведали публикации перестроечного времени, согласимся, тем не менее, с тем, что и без запечатлевшегося
в советских публикациях той поры эти десятилетия не представить и не понять.
Масштабность выдвинутых эпохой планов поражала и воодушевляла тем более, чем зримей становились и свершения. Вспомним признание персонажа одного из рассказов А. Платонова:
«Работа большая, а мы ее делать будем и сами из маленьких большими сделаемся». И, пожалуй, не был фальшивым пафос слов
Николая Куштума, произнесенных в 1934 году с трибуны Первого
Всесоюзного съезда советских писателей: «Нам, уральцам, нет
надобности выдумывать темы для стихов. Лучше того, что есть
в нашей жизни, не выдумаешь. На Урале происходят героические
27
события, которыми пронизано всякое, даже самое маленькое, будничное, на первый взгляд, дело…»
И здесь уместно сказать вот о чем. Русская литература дооктябрьской поры, осмысляя и в вершинных явлениях, и в тех, что
не стали классикой, многообразные связи человека с обществом,
показала напряжение духовных исканий личности и выявила
насущность многих экзистенциальных проблем. Не пренебрегая
этим содержательным опытом, словесность советских лет особое
внимание уделила роли труда, благодаря которому многое изменялось и в действительности, и, хотелось тогда верить, в самом
человеке. Труд как ценностное мерило личности, мастерство как
показатель самореализации индивида в любых социальных обстоятельствах — этот смысловой акцент особенно примечателен для
литературных реалий, возникших на Урале в ХХ веке, будь то
создания таких мастеров, как Павел Бажов или Борис Ручьев, будь
то строки скромных работников литературного цеха вроде Алексея Бондина, чья повесть «Моя школа» была замечена М. Горьким,
или Михаила Пилипенко, автора стихов всем памятной «Уральской рябинушки». Символично, что создание местной писательской организации, провозглашенное 18 июня 1934 года в Свердловске на первой областной конференции писателей Уральской
области, совпало по времени со становлением гигантов уральской
индустрии — Магнитки и Уралмаша.
«Он в час тревоги — твердый, как металл, / а в дни веселья
песнями встревожен, / я в этом трудном городе мечтал / характером быть на него похожим», — эти строки, посвященные Нижнему
Тагилу, написаны Леонидом Вилкомиром (1912–1942). Словно
предчувствуя судьбу многих в своем поколении, он в собственных
строчках сблизил такие понятия, как труд и бой. С началом Великой Отечественной уральские литераторы призывного возраста
ушли на фронт. Ушли и не вернулись прозаики Александр Савчук,
Иван Панов, поэты Владислав Занадворов, Константин Реут…
Именно в военные годы воюющая страна оценила уникальность писательского и человеческого дара Павла Петровича
Бажова (1879–1950). Причем читательское признание сочеталось
28
с государственным: «Малахитовая шкатулка», главное его создание, была в 1943 году удостоена высшей тогда в СССР награды —
Сталинской премии. И трудно представить ныне, что составившие эту книгу сказы писались человеком, исключенным шестью
годами ранее из ВКП(б) и лишенным работы в Свердловском
книжном издательстве, где был редактором.
Поначалу то, что он, Данила-мастер языка, сотворил в пору
своего вынужденного затворничества, принимали всего лишь
за литературную обработку местных преданий, упорным собиранием которых Бажов занимался многие годы. Однако в народном
творчестве не отыскать ни таких сюжетов, ни таких персонажей.
Другое дело, что в бажовских сказах на книжных страницах возникает народное слово в характерной именно для устного сказывания естественности и выразительности. Демонстративно
условный, сказ создает эффект возвращения словесности в ту жизненную среду, из которой словесность «увела» литература. Как
в повседневности уральских городков и поселков заводской образ
бытия связуется с крестьянским, так «Малахитовая шкатулка»,
где мифология «прописана» в реальных координатах места и времени, единит авторски обозначенное письмо с безымянным фольклором, демонстрируя тем самым национальную устойчивость
художественного сознания. И впрямь, «непростой это сказ. Шевелить надо умишком-то, что к чему…»
Литературная жизнь на Среднем Урале не прекращалась
и в военное четырехлетие. В Свердловске оказалось несколько
десятков литераторов, эвакуированных из Москвы, Ленинграда,
Киева. Некоторые (Иосиф Ликстанов, Ефим Ружанский) остались в приютившем их городе и по окончании войны, когда круг
местных литераторов существенно расширился и за счет тех, кто,
подобно Климентию Борисову, Вадиму Очеретину, Михаилу Найдичу, Якову Резнику, Венедикту Станцеву, в стихах и прозе стал
сосредоточенно осмыслять свой фронтовой опыт.
Многие из них благодарно вспоминают ту деловую и одновременно дружескую атмосферу в здешнем писательском коллективе, которую прежде всего определял Павел Петрович Бажов,
29
стоявший во главе Свердловской писательской организации
с конца 1930-х по 1950 год. (Уместно заметить, что традицию профессионального товарищества старались поддерживать и последующие ее руководители — в первую очередь Лев Сорокин, занимавший ответственный этот пост три десятилетия.)
Перемены в духовной жизни страны, обозначившиеся во второй половине 1950-х годов и получившие название оттепели, не
могли не сказаться в работе писателей-уральцев. В Свердловске
в эту пору либерализации и децентрализации общественных процессов (а точнее, с 1958 года) начал ежемесячно выходить журнал «Урал», что, несомненно, стимулировало активность местных
литературных сил.
Постоянными авторами журнала наряду с опытными литераторами — Людмилой Татьяничевой, Еленой Хоринской, Беллой
Дижур, Борисом Рябининым — вскоре стали Николай Никонов,
Владислав Николаев, Борис Путилов, Николай Мережников, Владимир Турунтаев, Игорь Тарабукин, Феликс Вибе, Майя Никулина.
В прозе и публицистике журнала возродился давний для
живущих здесь литераторов интерес к рабочим поселкам и их
обитателям, во многом определяющим специфику нашего края.
Существенными в этом плане стали произведения Александра
Филипповича и Анатолия Власова.
Наличие постоянной трибуны не могло не способствовать
критической деятельности в регионе. Вместе с литературоведами
Иваном Дергачевым, Михаилом Батиным, Александром Субботиным к взыскательному осмыслению творческой практики земляков, рассматриваемой в русле общенациональных художественных процессов, обратились Валентин Лукьянин, Наум Лейдерман,
Николай Кузин. Благодаря их статьям и рецензиям, публиковавшимся, впрочем, не только в местной печати, критический отдел
«Урала» стал «всесоюзен и современен» (И. Золотусский).
Почти одновременно с «Уралом» возник и журнал «Уральский следопыт», ставший своим для тех пишущих, чьи творческие
интересы связаны с краеведением, приключениями, фантастикой. В этом издании прошли читательскую апробацию страницы
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]