Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

беда Сахарова и Боннэр в 17-дневной смертной голодовке в ноябре­декабре 1981 г. за право выезда к мужу Лизы Алексеевой, невероятное разрешение Елене Боннэр прервать ссылку для лечения сердца в США — как результат длительных голодовок Сахарова 1984–1985 гг., не менее невероятное решение Михаила Горбачева вернуть Сахарова в Москву, декабрь 1986 г., освобождение советских узников совести в 1987 г.) — во всех этих случаях потерпевшие поражение «борцы с идео­логическими диверсиями» до последнего момента вели свою «игру», старались оттянуть исполнение решения высшего уровня, показать на­последок свои страшные зубы. Сахаров пишет в «Воспоминаниях», что такая тактика КГБ является обычной и что, возможно, гибель Анато­лия Марченко незадолго до возвращения Сахарова из ссылки — тоже результат подобной «игры» (см. главу 28).

лам: в защиту Леонида Плюща и Семена Глузмана в связи с предстоя­щим митингом в Париже, в защиту Владимира Осипова, в защиту свя­щенника Василия Романюка, находившегося тогда в Мордовских лаге­рях, — Люся познакомилась с его женой в Потьме…

Обратился к председателю Верховного суда СССР А. Смирнову с просьбой о допуске на предстоящий суд над С. Ковалевым друзей, пред­ставителей международных прессы и правозащитных организаций.

Еще через сутки “безумной жизни” Руфь Григорьевна сказала, что так жить невозможно, и потребовала, чтобы мы все (она, Таня и Рема с детьми и обязательно я) переехали немедленно на дачу. Я не смог противостоять, хотя, конечно, делать этого не следовало — на дачу нельзя было дозвониться из-за рубежа, в том числе Люсе; и вообще мне надо было самому нести груз премии, а не переваливать его на других. Впрочем, два-три раза в день корреспонденты все же приез­жали на дачу, в том числе фотокорреспондентка, сделавшая снимок для французского иллюстрированного журнала. Через две недели Люся впервые увидела, как выглядит ее новорожденная внучка. С од­ним из приехавших на дачу иностранных гостей мне удалось перепра­вить за рубеж важное письмо священника Г. Якунина и Л. Регельсона о положении религии в СССР. Оно было адресовано международному религиозному съезду в Найроби и имело большой резонанс. Письмо принес мне мой друг, случайно за несколько часов до того, как гость уезжал из СССР».

Эта традиционная антисемитская концовка, рассчитанная на воз­буждение самых низких чувств — зависти, злобы, инстинктов погром­щиков, не случайно связывает 30 сребреников с именем моей жены, с ее нерусской фамилией.

десяти минут. Но в данном случае все получилось иначе, поскольку встреча превратилась в чтение великой русской поэзии. Папа, которого в детстве приобщил к стихам Некрасова и Надсона живший у них в доме русский студент (напомню, что Польша тогда была частью Россий­ской империи), вспоминал первую строчку, а Е. Г., как она рассказыва­ла, читала стихотворение до конца: «От ликующих, праздноболтающих, / Обагряющих руки в крови / Уведи меня в стан погибающих / За вели­кое дело любви» (Некрасов, «Рыцарь на час»). И продолжалось это более часа — к огромному удовольствию высоких участников встречи.

«Нобелевскую лекцию я писал легко, с подъемом. В ней отражены не только мои общественные взгляды по вопросам сохранения мира, необходимости сближения социалистической и капиталистической си­стем, разоружения и стратегического равновесия, прогресса, открыто­сти общества и прав человека, но и в какой-то мере — мой внутренний эмоциональный мир.

Несколькими часами раньше Ефрем и я выехали поездом в Виль­нюс, где на следующий день в здании Верховного суда Литовской ре­спублики начинался суд над Сергеем Адамовичем Ковалевым. Вероят­но, это было не случайное совпадение — власти преследовали какие-то цели. Для нас же это совпадение суда и торжественной общемировой церемонии носило волнующий, символический характер.

где жила Таня Великанова, стоял автобус с гебистами, и при каждой ее попытке выйти дюжина молодцов перегораживала ей дорогу. Пример­но таким же образом не пустили Мальву Ланда и, кажется, еще кого-то. Мы всегда удивляемся, как много свободных сотрудников у ГБ для столь маловажного дела. Неужели не все равно, где будет не присут­ствовать на суде своего ближайшего друга Таня Великанова — в Мо­скве или в Вильнюсе около суда. Но, оказывается, для КГБ не все рав­но. Похоже, что КГБ выше оценивает действия правозащитников, их позицию, психологические последствия их деятельности, чем, скажем, некоторые иностранные корреспонденты и органы печати».

нес. Она оглашает решение Нобелевского комитета о присуждении Премии Мира 1975 года Андрею Сахарову. Я слышу звук Люсиных ша­гов — она поднимается по ступенькам. И вот она начинает говорить. Смысл слов я понимаю уже задним числом, через несколько минут. Сначала же я воспринимаю только тембр ее голоса, такого близкого и родного и одновременно как бы вознесенного в какой-то иной, торже­ственный и сияющий мир. Низкий, глубокий голос, какое-то мгновение звенящий от волнения!