Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
жется, ее присутствие сыграло решающую роль. На следующий день
Александров поехал к Брежневу и добился положительного решения».
БА:
Евгений Львович Фейнберг говорил мне позже, что во время этого
тяжелого разговора дома у А. П. Александрова жена Анатолия Петровича стала плакать, и тогда он решился пойти к Леониду Ильичу.
Конечно, к Брежневу в тот момент обращались многие. А Конгресс
США принял проект резолюции, которая угрожала в случае смерти Сахарова оборвать вся связи с СССР, включая отказ в поставках американского зерна, которое в течение многих лет закупалось СССР. Но
ведь неизвестно, какие из этих обращений до Брежнева доходили и доходили ли вообще. Может быть, он в его состоянии вообще ничего не
знал о голодовке глубоко уважаемого им Сахарова и о его требованиях.
Если так, то визит Александрова к Брежневу — через голову Андропова — действительно был спасителен.
Но была в этой, казалось бы, личной, семейной истории и еще
одна — глобальная — сторона.
Гарри Липкин (израильский физик, активный защитник Са-
харова, в книге [5]):
«Осенью 1981 г. Сахаров был почти забыт в Горьком. Русские успеш-
но изолировали его и от советских людей, и от остального мира. Его
письма привлекали очень мало внимания, даже когда их удавалось
переправить из Советского Союза. Он послал длинное письмо о нарушениях прав человека и о своем собственном положении одному известному американскому профессору. Но ни одна популярная газета,
ни один журнал не опубликовали его, потому что обычное нарушение
прав человека в Советском Союзе и дурное обращение с Сахаровым
уже не было новостью. Советская стратегия была ясна. Ждать, пока
Запад устанет от диссидентов и отказников. Тогда КГБ сможет делать,
что хочет.
Сахаров все-таки сумел устроить так, что средства массовой инфор-
мации снова заговорили о нем. Письма протеста против преследований
Анатолия Щаранского или даже голодовка в защиту Щаранского получили бы очень небольшой отклик. Но средства массовой информации
подняли страшный шум по поводу бедной девушки, которая хочет соединиться со своим мужем, и единственное преступление которой состоит в том, что она вышла замуж за человека, “виновного” в том, что
он, будучи уже почти взрослым, позволил своей матери выйти замуж за
Сахарова. Русские попались в ловушку. Со всех сторон их осаждали одним-единственным вопросом: “Почему вы не даете этой бедной девушке
уехать?” — и им нечего было ответить. Они даже не могли прибегнуть
к стандартной советской лжи, вроде той, когда Щаранского называли
агентом ЦРУ. Их представители за границей вместо того, чтобы говорить о важных вещах с влиятельными людьми, вынуждены были
331
искать правдоподобные ответы на вопрос: “Почему вы не даете бедной
девушке уехать?”
Сахаров победил. Лизе было позволено воссоединиться с мужем. Но
Сахаров выиграл и нечто гораздо большее.
Тактика Сахарова продемонстрировала глубокое понимание не
только того, как работает советская система, но и психологии средств
массовой информации на Западе. Его победа вышла за рамки простого
освобождения невестки. Воспользовавшись всеобщей заинтеpесованностью, всеобщим вниманием, он, не теряя времени, снова обратился к
миру с призывами в защиту узников совести и отказников».
БА:
И в конце описания этих фантастических событий — живая картин-
ка, наглядно показывающая, что удар, который эта победа Сахарова
нанесла КГБ СССР, был весьма чувствителен. С 22 ноября по 4 декабря
Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна держали голодовку дома,
4 декабря их принудительно поместили в разные больницы г. Горького.
8 декабря в палату Сахарова пришел высокий московский чин КГБ по
фамилии Рябинин, который, как вспоминает АДС, сказал: «Я уполно-
мочен заявить вам, что ваше требование может быть рассмотрено
в положительном смысле, но предварительно вы должны прекратить
голодовку». Сахаров потребовал встречи с женой. Такой же разговор в
тот же день Рябинин провел с Еленой Боннэр, и она тоже потребовала
свидания с мужем. В семь вечера ее привезли в областную больницу,
где был Сахаров, они встретились в кабинете главного врача и дали
согласие прекратить голодовку после того, как по их требованию в качестве гарантии Рябинин тут же связался с Президентом Академии
А. П. Александровым.
И в тот же вечер было заявление ТАСС, что вопрос с выездом Алек-
сеевой решен положительно и что Сахаров и Боннэр прекратили голодовку. Об этом сразу радостно заявил и президент США Рональд Рейган, ликующие передачи по «голосам» продолжались всю ночь. На следующее утро, это было 9 декабря, я, тоже обрадованный, пришел на
улицу Чкалова, увидел там радостных Лизу и Наталью Викторовну.
А вскоре в дверь позвонил курьер — вручил Лизе повестку в назначенный час, днем, явиться в Главную приемную КГБ СССР — это на Кузнецком Мосту за гастрономом № 1 (через несколько месяцев моей жене
и мне тоже пришлось там побывать). Мы пошли вместе, Лиза вошла в
нужный подъезд, а я остался ждать у входа в гастроном.
Через полчаса она выходит, совершенно убитая: ей в грубой форме
сообщили, что никуда она не поедет, никакой выездной визы ей не
будет. Я говорю: «Звони журналистам». Она так и сделала из ближайшего телефона-автомата. Мы пошли домой, а когда входили на улице
Чкалова, в подъезд — тот самый у которого сейчас мемориальная доска Сахарова, — с нами вместе в подъезд ввалилось трое молодых веселых американских телевизионщиков, откликнувшихся на Лизин
332
звонок, с кучей аппаратуры. Мы вместе поднялись на лифте, вошли в
квартиру, сильно удивив Наталью Викторовну. Помню направленную
на меня телетрубу и вопрос (по-английски, эти ребята не знали русского): «Что вы можете сказать о заявлении президента Рейгана, что
Сахаров прекратил голодовку?» Я ответил кратко: «He was deceived»
(«Его обманули»). Потом Лиза подробнее рассказала им про визит в
КГБ, я переводил. Конечно, эта сенсационная новость тоже всколыхнула весь мир. На следующий день Лизу вызвали в ОВИР и выдали
выездную визу.
О таких «играх» КГБ также пишет Сахаров в связи с победой
1985 г. — получением разрешения Елене Георгиевне прервать ссылку
и выехать в США для операции на сердце
(см. в главе 28).
Леонид Литинский (друг семьи Сахарова — Боннэр, в книге
[5]):
«Проскочили с голодовкой, что называется, на волоске, с зазором
всего в пять дней — 13 декабря 1981 года Ярузельский ввел у себя военное положение, и внимание всего мира переключилось на Польшу.
Что ж, смелому и Бог помогает».
Сахаров:
«Итак, мы голодали 13 дней в квартире и 4 (точней, 4 с половиной)
в больнице. Все это время нарастала кампания в нашу поддержку.
Очень активно действовали Таня и Рема в Европе, Алеша — в США и
Канаде. В целом Запад понял наши мотивы и правоту. Многие эмигранты и диссиденты оказались менее к этому способны (культ идеи,
борьбы, политики, моей личности, еще какой-то чепухи)…
В один из первых дней голодовки Лиза позвонила Наташе Гессе в
Ленинград и попросила ее приехать. В этом разговоре Лиза сказала:
“Приезжайте, пожалуйста, мне очень плохо” — такие слова Лизе совсем не свойственны. Наташа немедленно приехала — ее поддержка и
советы очень много значили для Лизы. В это неописуемо трудное для
нас морально время Наташа приняла на себя часть натиска некоторых
советчиков из числа друзей и диссидентов с их жестоким и неумным
стремлением добиться от Лизы каких-либо действий с целью прекращения голодовки. Кто-то в эти дни (да и потом) говорил, что не понимает, как могла Лиза сама не объявить голодовки. Но если бы она так
поступила, то погубила бы нас всех: ее стойкость, понимание и активные действия во время голодовки и сразу после ее окончания, до того
момента, когда в руках у Лизы оказалась виза, были абсолютно необходимы.
В общем Лиза — молодец. Некоторые спрашивали, как может Руфь
Григорьевна сидеть в США и не приехать немедленно туда, где голодает ее дочь. Опять же ее приезд тогда был бы катастрофичным по своим
последствиям. Как я уже писал, Лиза, Руфь Григорьевна, Алеша, Таня,
333
Рема действительно сумели выстоять морально в труднейшем и мучительном положении, энергично и умно действовать.
12 декабря Лиза и Наташа приехали в Горький. После некоторых
проволочек (во время которых, кстати, выяснилось, что мы записаны в
больнице под другими фамилиями) их пропустили к нам. Сначала их
хотели очень быстро увести, но мы сумели этому воспротивиться, и они
пробыли у нас около 3-х часов. Для меня это был последний раз, когда
я видел Лизу перед отъездом. Конечно, она плакала, но я одновременно видел новое для меня выражение ее глаз — впервые счастливое за
эти четыре страшных года. Ради одного этого стоило пройти через все
то, что мы пережили…
Из аэропорта Лиза прислала мне в Горький телеграмму, в ней были
слова — “уезжаю счастливая и зареванная”…»
Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):
«Мы праздновали мой день рождения 15 февраля 1983 года вдво-
ем — оба были нарядно одеты, были цветы, Андрюша рисовал какие-то
плакаты, я стряпала так вдохновенно, будто ожидала в гости всю свою
семью. Было много телеграмм из Москвы, из Ленинграда, от детей и
мамы. То, что я наготовила, мы ели три дня. Но пришло время все же
пополнить запасы, и я поехала на рынок — день был, по горьковским
нормам, теплый и ясный. Когда я вернулась, и Андрей открыл дверь на
мой звонок, я не узнала его: чисто выбрит, серый костюм, розовая рубашка, серый галстук и даже жемчужная булавка (я подарила ее в первую горьковскую зиму — на десятилетие нашей жизни вместе). “Что
случилось?” — в ответ он молча протянул мне телеграмму, она была из
Ньютона. “Родилась девочка Саша Лиза девочка чувствуют себя хорошо все целуют”. Когда я прочла телеграмму, Андрей сказал: “Это не
девочка, это голодовочка”!
И всегда, когда из Ньютона приходят новые фотографии детей,
Сашу он называет “наша голодовочка”».
Визиты друзей и внучки
Бэла Коваль, из выступления на митинге при открытии ме-
мориальной доски А. Д. Сахарова на его доме в Нижнем Новгороде 27 января 1990 г. (в книге [6], с. 23):
«Здравствуйте! Меня зовут Бэла Хасановна Коваль. Я москвичка.
В Горьком была трижды, не считая сегодняшнего приезда по случаю
открытия мемориальной доски и первых в Союзе Сахаровских чтений.
Первая поездка, в июне восьмидесятого года, совпала с командиров-
кой по институтским делам. Тут мне чрезвычайно повезло. Милиционер вышел из подъезда и встал чуть в стороне за моей спиной. Е. Г.,
придя за второй партией привезенных вещей и не видя милиционера,
вдруг крикнула: “Белка, беги, милиционера нет!” И я, конечно, помчалась в квартиру: оттуда уже не выгонят. Я не только повидала А. Д.
334
и Е. Г., но и заночевала у них… Утром следующего дня А. Д., не слушая моих протестов, проводил меня до остановки и посадил в автобус.
Я уехала в тот раз благополучно, без видимых последствий, счастливая
и довольная.
Второй раз я приехала в Горький в ноябре 1981 года, когда Андрей
Дмитриевич и Елена Георгиевна проводили голодовку, требуя визы
для выезда Лизы Алексеевой. Эту поездку тоже считаю удачной. Подходя к дому, я издали увидела А. Д. и Е. Г., тепло одетых, на балконе.
Так они “гуляли” в период голодовки. Это было для меня большое везение. Я подошла к балкону... Однако наше общение продолжалось не
более трех минут, в течение которых, правда, Е. Г. успела сунуть мне
записку. А. Д. и Е. Г. заставили меня уйти, они боялись за меня. Очень
неохотно, еще не понимая их страхов, я поплелась к автобусу, села, купила билет... И как-то сразу, боковым зрением, почувствовала неладное. Автобус обогнала машина, подающая сигналы водителю. Стало
ясно, что это за мной. Автобус, не доезжая остановки, затормозил, вошли два молодца, третий, оказывается, уже стоял за моей спиной. Меня
попросили выйти. В таком составе мы отправились в опорный пункт
милиции. А. Д. и Е. Г. все еще оставались на балконе. Я крикнула им
только потому, что мне приказано было молчать. Но они и так все видели. Мое сердце разрывалось: в данный момент я была причиной их
страданий. Сама-то я совершенно успокоилась, не было страха. Они,
друзья, были со мной, совсем рядышком, за стенкой...
Дальше был семичасовой допрос, сначала в опорном пункте, потом
в отделении милиции. Допрашивал капитан Снежницкий. Припомнил
мне первую поездку. Доверительно убеждал меня, что Сахаровы перед
голодовкой запаслись продуктами, что он сам видел, как Е. Г. таскала
тяжелые сумки. Это было такое откровенное хамство клеветой, что не
приходилось сомневаться, с кем имеешь дело. От личного досмотра и
милицейского карцера, которыми мне все время угрожали, меня спас
листок бумаги, затесавшийся в сумочку, которую я тщательно выворачивала перед поездкой в Горький. Это был черновик письма матери
отбывающего срок в пермских лагерях Юры Федорова президенту
США, к которому она обращалась с мольбой о помощи. Криминал с точки зрения ГБ. Они успокоились, что хоть что-то нашли. И порешили
передать мое дело в Москву. Не было личного обыска, и благодаря этому удалось вывезти в Москву письмо, которое Елена Георгиевна передала мне с балкона. Я не знаю, что в этом письме было, но Елена Георгиевна в воспоминаниях отмечала, что благодаря этому удалось передать важную информацию — тогда шел поток дезинформации о
Горьком.
Меня посадили в машину, та же тройка, угрожая оторвать мне ру-
ки-ноги, если я еще раз приеду в Горький, отвезла в аэропорт, купила
билет и посадила в самолет. Дома был уже отключен телефон. Районный УВД выделил мне куратора. На работе администрация института
начала широкую, разнообразнейшую и длительную, до 1987 года, кам-
335
панию по выживанию меня из стен института, вплоть до запрета на
профессию. Все вместе взятое настолько характерно для ГБ, для любого
административного аппарата, всегда бездумно послушного ГБ, что, конечно, банально и рассказывать неинтересно.
Еще раз я приехала в Горький в середине мая 1984 года, когда стало
известно о возбуждении уголовного дела против Елены Георгиевны и
голодовке Андрея Дмитриевича за выезд Е. Г. на лечение. Это было
очень страшное время. И поездка была страшной, потому что безрезультатной. Не сказав ничего своим домашним (боялась подслушивающего телефона), я вышла из дома рано утром и поехала в Горький на
перекладных. До дома 214 добралась, когда уже стемнело. Прямо перед
балконом стоял загораживающий его большой фургон, а под вторым
окном стоял милиционер, значит, нельзя было даже приблизиться.
Темнота в окнах и незашторенные занавески говорили об отсутствии
хозяев. В кружениях вокруг этого дома я физически, всеми фибрами,
ощущала ужас тоталитарного режима, сгустившегося вокруг меня в
виде удивительно холодного для середины мая и темного вечера, заставлявшего дрожать, чувствовать себя униженной и раздавленной как
червяк. Было отвратительно вдвойне еще от того, что накануне в центральной “Правде” мне попалась статья Гесса Холла, лидера компартии США, который вовсю поливал на весь мир своего президента, правительство и порядки в стране, лезли мне в голову до смешного простые
мысли: почему ему можно даже это, а мне нельзя просто узнать о судьбе
дорогих людей… Уехала с первым утренним поездом, позвонив за десять минут до отхода по одному горьковскому телефону. Но и там ничего не знали о судьбе Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны».
Хроника 1982 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая
описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и
КГБ СССР:
Сахаров:
Январь — апрель. Обращается (вместе с Н. Мейманом) к участни-
кам Мадридской конференции в защиту политзаключенного Ю. Орлова. Дает заочное интервью корреспондентам ЮПИ. Пишет президенту
Франции Ф. Миттерану в защиту политзаключенного А. Щаранского.
Просит президента АН СССР о помещении в санаторий в связи с
ухудшением состояния здоровья.
Делает заявления в защиту преследуемых писателя Г. Владимова и
адвоката С. Калистратовой.
30 марта. Написал «Письмо советским ученым» с призывом высту-
пить в защиту репрессированных коллег.
2 апреля. Ю. Андропов информирует «о мерах по осуждению оче-
редного провокационного заявления академика Сахарова» — письма к
советским ученым.
Андропов рекомендует: «…поручить Президиуму АН СССР вне-
сти предложения об осуждении советскими учеными провокационных
действий Сахарова».
336
Сахаров:
7 мая. Обратился к участникам 32-й Пагуошской конференции по
вопросам закрытости советского общества и связанным с этим проблемах, о необходимости усилий для защиты прав человека, с просьбой
выступить в защиту конкретно названных им 23 узников совести.
Рассекреченные документы:
31 августа. Председатель КГБ СССР В. Федорчук
1
информирует
«об изготовлении Сахаровым очередного антисоветского обращения к
Западу и его использовании американцами во враждебных Советскому
Союзу целях» на очередной Пагуошской конференции в Варшаве.
12 сентября. В. Федорчук информирует «об изготовлении Сахаро-
вым А. Д. и Боннэр Е. Г провокационных материалов» — завещании и
доверенности на имя жены.
Сахаров:
Сентябрь — декабрь. Выступил в защиту преследуемого Б. Альт-
шулера. Присоединился к коллективному письму в защиту С. Каллистратовой.
7 декабря. Отправляет телеграмму в Президиум ВС СССР с призы-
вом амнистировать узников совести в связи с 60-летием СССР.
***
11 октября. В Горьком происходит очередная кража сумки Сахаро-
ва с документами.
Сахаров отправляет заявление на имя Председателя КГБ СССР
В. Федорчука и обращение к мировой общественности об обстоятельствах кражи документов.
4 ноября. Сахаров вызван в Горьковскую областную прокуратуру
по поводу «клеветнических» заявлений о краже сумки с документами.
7 декабря. В поезде «Горький — Москва» у Е. Боннэр производится
обыск «по уголовному делу С. Каллистратовой», среди изъятого — сотни
страниц рукописи «Воспоминаний».
Документы Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР (справка Ар-
хива Сахарова в Москве):
1 ноября. В. Федорчук информирует «о новых фактах враждебной
деятельности Сахарова А. Д. и Боннэр Е. Г.»: в ходе оперативных мероприятий «негласно добыты собственноручно написанные Сахаровым
“Листы воспоминаний” и дневник. Изъяты также… провокационные
заявления и обращения к мировой общественности, переписка с единомышленниками».
8 декабря. В. Федорчук информирует «о пресечении очередной анти-
советской акции Сахарова и его супруги Боннэр»: при производстве обыска у Боннэр изъяты 240 листов рукописи «так называемых воспоминаний академика», видеокамера, видеозапись с выступлением Сахарова.
1
В. В. Федорчук был Председателем КГБ СССР в течение полугода: с 26 мая
по 17 декабря 1982 г.
337
Федорчук рекомендует: «...пресечь возможность (Боннэр) бывать
в Москве… путем привлечения к уголовной ответственности в г. Горь-
1
ком»
.
Сахаров:
«Из всех физиков в СССР нашелся лишь один, который приезжал в
Горький без разрешения властей и по предварительной договоренности встречался со мной на улице. Это — мой бывший однокурсник
Миша Левин. В 40-е годы он был арестован и осужден по одному из
известных политических дел того времени
2
. Освободившись из заключения, он несколько лет жил и работал в Горьком, пока не произошло
“потепления” и он не смог вернуться в Москву».
Михаил Левин (однокурсник по физфаку МГУ, из статьи
«Прогулки с Пушкиным» в книге [5]):
«В марте 1980 г. в Горьком проходила конференция по нелинейной
динамике. По старой памяти устроители пригласили и меня, и я поехал в надежде навестить Андрея… План мой был прост и бесхитростен. Мы должны были “случайно” встретиться у киоска “Союзпечати”,
в вестибюле Дома Связи, что напротив мухинского памятника молодому Горькому. Там же находился и переговорный зал междугородного
телефона. В назначенное время, в предпоследний день работы конференции, я успел купить пять открыток, прежде чем почувствовал дыхание над ухом. Мы вышли на площадь, и я повел Андрея в сторону Ошары, потом переулками, и наконец в пустом проходном дворе мы обнялись и поцеловались. Первый раз в жизни, как заметил потом Андрей.
Оба были взволнованы. Андрей вдруг начал бормотать: “Мой первый
друг, мой друг бесценный…” Я неуклюже отшутился:
— Какой из меня Пущин?
Часа два мы пробродили по городу. Зашли в Кремль, Андрей купил
билеты на концерт и окончательно уверился в том, что за нами нет хвоста: огромный кремлевский двор перед кассовой сторожкой был пуст.
Разговор шел рваный, с перескоками и ассоциативными ходами. Я хо-
1
Как уже говорилось, через девять дней после этой рекомендации Федорчука Генеральный секретарь Ю. В. Андропов отправил его в отставку с поста
Председателя КГБ СССР. Названная рекомендация изолировать Боннэр в
Горьком была реализована 2 мая 1984 г., примерно через три месяца после
смерти Ю. В. Андропова.
2
«Дело студентов» 1944 г., обвиненных в подготовке покушения на Сталина. Всем им грозила высшая мера. Но при содействии Михаила Ромма родителям студентов удалось дойти до высшего руководства НКГБ СССР, дело забрал
центральный аппарат, где выяснили, что окно квартиры на Арбате, в которой у
Нины Ермаковой (в будущем жены В. Л. Гинзбурга) собиралась эта компания,
выходит во двор, то есть стрелять из него по проезжающему по Арбату Сталину невозможно. Студентов осудили на относительно мягкие, по тем временам,
сроки заключения.
338
рошо знал старую часть города и вполне справлялся с обязанностями
гида…
У Андрея была бумажка с адресом Марка Ковнера, там остановился
приехавший из Москвы Алик Бабенышев. О его намерении прорваться
к Сахарову я слыхал краем уха недели две тому назад. Андрей совсем
не знал улиц Горького, и я проводил его до подъезда. Но мы не успели
попрощаться. От дверей дома к нам подошел мужчина в коротком пальто. Это был, как потом объяснил мне Андрей, его куратор — капитан
Шувалов. Шувалов сказал, что он не имеет права задерживать Андрея,
но если тот войдет в квартиру Ковнера, то находящийся там москвич
будет немедленно увезен на вокзал, так что встреча все равно не состоится. Затем Шувалов повернулся ко мне, но Андрей мгновенно перехватил его:
— Тогда, конечно, я не пойду к Ковнеру. А могу я пригласить к себе
домой старого друга… старого университетского товарища, — поправился Андрей, — которого я случайно встретил сегодня на улице?
— Вы специально приехали к Андрею Дмитриевичу? Вы работали
вместе с ним в Москве?
— Нет, — не дал мне ответить Андрей. — Мы никогда вместе не
работали. Мы вместе учились еще до войны, он — мой старый университетский товарищ, он приехал в Горький на конференцию, и мы случайно встретились на улице.
Шувалов попросил показать командировку, став под уличным фо-
нарем, внимательно прочитал и ее, и пригласительный билет участника конференции, задал еще несколько уточняющих вопросов (тут уж
отвечал я), а потом сказал, что не в его власти разрешить посещение.
И отошел. Ковнер жил рядом с магазином “Научная книга”, и Андрей
предложил мне зайти туда. Внутри, около книжных полок, Андрей сказал, что теперь понятно, почему не было хвоста. Они знали конечную
цель его похода в город и спокойно ждали в точке прихода. Как в кинетической теории газов, неведомой для них, они законно пренебрегли
возможностью двойного соударения!
Магазин закрывался, а у выхода нас поджидал Шувалов. Он попро-
сил еще раз посмотреть мои бумаги и вдруг сказал, что мне разрешается навестить Андрея Дмитриевича дома.
— Спасибо, — ответил Андрей. — Но сегодня мы уже наговорились,
да и время позднее. Так что Михаил Львович лучше воспользуется вашим разрешением завтра или в следующий приезд, когда моя жена
будет в Горьком.
Ночью у меня было 38°, а утром, ни свет ни заря, примчался перепу-
ганный заместитель директора института — организатора конференции. По его словам, некий высокий чин из КГБ устроил ему выволочку
за то, что московский участник имел встречу с Сахаровым. И пригрозил
прикрыть все последующие мероприятия с участием москвичей. Я ответил, что не считаю себя вправе разрушать научное благополучие горьковской физики. И поэтому не буду искать встреч с Сахаровым, нахо-
339
дясь в Горьком по приглашению института. Это обещание я сдержал.
Три последующие встречи с Андреем произошли в мое отпускное время, когда я гостил у друзей в деревне под Горьким.
***
В августе 1980-го наше свидание вначале в точности шло по мартов-
скому сценарию. Но потом пошли отступления. Андрей сказал, что
Люсе очень хочется принять меня по-человечески, дома, и предложил
такой план действий. Я еду автобусом до Щербинок, где Люся поджидает меня в открытой лоджии их квартиры на первом этаже. Она окликает, и мне остается лишь перемахнуть перила лоджии.
— Тут нет ничего незаконного. В любом государстве мужчина имеет
право пройти к знакомой даме — если она его приглашает! — не в
дверь, а через балкон. Как Ромео к Джульетте. Претензии могут быть
только у мужа или родителей… А я приеду следующим автобусом.
Приехав в Щербинки, я обнаружил, что “донны Лючии на балконе”
нет, а дверь из лоджии во внутренние покои закрыта. Оконные стекла
неосвещенной квартиры не позволяли разглядеть, есть ли кто в комнатах, да и не для моих глаз такое занятие. Я вытащил данную мне Андреем бумажку с планом местности, но не успел свериться. Передо мной
возник милиционер:
— Что вы здесь высматриваете?
— Пытаюсь понять, где живет мой знакомый.
— Кто?
— Андрей Дмитриевич Сахаров.
— Пройдите со мной в опорный пункт. Вам там все объяснят.
В опорном пункте милиции, окна которого выходили как раз на лод-
жию Сахарова, дежурный начальник, изучив все страницы паспорта,
спросил:
— Вы что, не знаете, что к Сахарову нельзя?
— Слухи об этом до меня доходили. Но вот несколько месяцев тому
назад мы с Сахаровым встретили на улице его куратора, и Шувалов
сказал, что я могу навестить Андрея Дмитриевича дома.
— ?!. Подождите… — и начальник с моим паспортом ушел в другую
комнату. Ждать пришлось около часа. Через окно я увидел подъехавшую машину, вошел сам Шувалов, узнавающе кивнул головой и провел меня мимо вскочившего у своего столика милиционера в сахаровскую квартиру. И до сего дня я не знаю, как согласовать весенний испуг
горьковских физиков и поведение “благородного злодея” Шувалова.
Мне хотелось думать, что служебный долг не смог помешать Шувалову
испытывать к Сахарову чувство глубокого уважения. А может быть, и
симпатии. Позже, уже в Москве, Андрей ответил мне так:
— Как некоторые чиновники, приставленные к Сперанскому во вре-
мена его ссылки? Может быть, ты и прав. Не только крестьянки чувствовать умеют.
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]