Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
В Горьком же мне удалось также прочитать записки Евгения Алек-
сандровича Гнедина о предыстории советско-германского пакта. Гнедин, приводя многие опубликованные на Западе документы и дополняя их своими воспоминаниями, убедительно показывает, что советскогерманский пакт 1939 года, его секретные статьи, сближение вплоть до
переговоров о присоединении к оси — все это не просто необходимый
маневр, единственный выход из положения, сложившегося для СССР в
результате Мюнхенского “умиротворения” агрессора, а поворот, давно
желаемый Сталиным — Молотовым, соответствующий их глубинной
ориентации и подготовленный множеством их многолетних действий, в
том числе тайными дипломатическими акциями в обход Министерства
иностранных дел. Сталинский террор — это одна из очень важных составляющих того комплекса причин, который привел к советско-германскому сближению, а более широко — ко второй мировой войне. Обо
всем этом очень стоит еще раз задуматься и сегодня, спустя несколько
десятилетий, задуматься и в СССР, где еще жива тень Сталина, и на
Западе».
Спецоперация «Семейная зачистка»
БА:
А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр, очевидно, имели какой-то высочайше
определенный иммунитет от преследований, который, возможно, только усилился после Нобелевской премии Сахарова и триумфального ее
получения в Осло Еленой Боннэр. Правда, после этого триумфа 1975 г.
усилился, стал регулярным и «собачий лай» в СМИ — с упором на «вредоносную» Боннэр.
Более того, столь нестандартная, невозможная для обычного совет-
ского человека, с таким трудом выбитая в 1975 г. возможность лечения
глаз за рубежом продолжала действовать: Елена Георгиевна еще два
раза, в 1977 и 1979 гг. ездила к профессору Фреззотти; ОВИР без звука
давал ей разрешения на эти поездки. Наиболее вероятное этому объяснение, что в 1975 г. решение отпустить Елену Боннэр в Италию было
принято лично Леонидом Ильичем Брежневым и что нижестоящие товарищи и структуры не были полномочны снова беспокоить его по таким пустякам. Что было бы неизбежно при очередном запрете поездки
в Италию.
Вероятно, по той же причине неизбежного подключения лично
Л. И. Брежнева «правоохранители» и их высокие идеологические начальники не могли преследовать по политическим статьям детей Елены Георгиевны Татьяну Янкелевич-Семенову и Алексея Семенова, а
также мужа Татьяны Ефрема Янкелевича. Но оставались неформальные методы давления, в том числе очень страшные угрозы внукаммалышам. Так или иначе, но в каких-то высоких «мозговых центрах»
было принято решение «зачистить» семейное пространство Сахарова и
271
Боннэр, вытеснить за рубеж детей и внуков. Но это все догадки, а фактом является то, что в 1977 г. это «вытеснение» стало осуществляться на
практике.
В «Воспоминаниях» Сахаров пишет: «…было ясно, что ГБ очень хо-
чет отъезда Тани, Ефрема, Томар (мать Ефрема), потом Алеши.
В чем была тут главная цель КГБ — полностью непонятно мне до сих
пор». Возможно, они там, наверху, надеялись, что бесконечно привя-
занная к детям и внукам Елена Боннэр захочет остаться с ними за рубежом. А тогда Сахаров останется тут один. Возможно, обитатели советского олимпа сами уверовали в созданный ими же миф, что именно
Елена Боннэр совращает Сахарова на «антисоветскую деятельность».
Что они говорили про нее на Политбюро в августе 1985 г. (когда по
предложению Горбачева решили уступить Сахарову и отпустить ее в
США для операции на сердце): «Зверюга в юбке, ставленница империализма», «Злобы у нее за последние годы прибавилось», «Вот что такое
сионизм»! И ведь не смеялись, не шутили эти взрослые солидные мужчины — советские полубоги. (В главе 28 приведена полностью рабочая
запись этого заседания Политбюро — «совершенно секретно, экземпляр
единственный».)
Итак, в начале февраля 1977 г. было возбуждено уголовное дело в
отношении матери Ефрема Янкелевича Томар Фейгин, дело быстро переросло в уголовное преследование ее невестки, дочери Елены Боннэр
Татьяны. Все дело не стоило выеденного яйца, Сахаров подробно пишет об этом: «Таню много раз вызывали в качестве свидетельницы, а
затем — в качестве подозреваемой, и ей, как и Томар, угрожало уголовное преследование, тюрьма до 7 лет. Все это поначалу пустяковое
дело было представлено как хищение государственных средств в особо
крупных масштабах…»
Сахаров:
«Еще ранней весной 1977 года стало ясно, что Люсе вновь необходи-
ма глазная операция, на этот раз на правом глазу. В апреле она вновь
подала заявление на поездку в Италию. Получила же она разрешение
на поездку в августе, одновременно с Таней и Ефремом, не независимо... Ефрем и Таня подали свое заявление на выезд в июле. Они решились на этот шаг под давлением многих причин, нараставших все последние годы, и понимания, что КГБ будет применять все новые и новые формы давления на них как заложников моей общественной
деятельности. В 1977 году к прежним прибавилась новая, прямая угроза уголовного преследования Тани и Томар (и то, и другое было непереносимо для Ремы). Самому Реме угрожал арест по политическим статьям (его вызывали в прокуратуру с самыми определенными угрозами).
Одновременно вокруг него стали плестись туманные, но опасные обвинения уголовного характера: какая-то якобы скрытая им автомобильная авария, спекуляция книгами — все, конечно, на пустом месте. И ни
272
ребята, ни мы ни на минуту не могли забыть об угрозах внукам, о загадочной и ужасной Мотенькиной болезни в 1975 году. Безвыходность
положения была, по-видимому, в глубине сознания ясна нам и тогда.
Я вновь вспоминаю о своем разговоре об этом с Ефремом во дворе Русаковской больницы, когда мы узнали, что непосредственная опасность
миновала. Но трудное, трагическое решение все откладывалось. Одной
из причин было чувство Ремы, что здесь, помогая Ковалеву и его друзьям, его делу, он нужней и полезней. И, конечно, очень трудно было
решиться на это по личным, человеческим причинам — ведь такой отъезд означал разлуку, разрыв семьи по самому живому месту. Вдобавок
1
мы понимали, как трудно будет со связью
. Сейчас, когда с отъезда детей прошло уже почти четыре года (я пишу это в июне 1981 года), я
чувствую, что мы все же, может быть, не до конца понимали — как будет трудно им и нам. Я дальше расскажу о жизни детей в США — трудной, напряженной, временами — непереносимо беспокойной и мучительной. Насколько трагической эта разлука окажется для Люси — этого не могли предугадать ни я, ни даже она.
Люся, Таня и Рема с Мотей и Аней улетели вместе 5 сентября самолетом “Ал-Италия”, прямо без пересадки доставившим их в Рим. Томар
с бабушкой и дедушкой в тот же день утром вылетели в Вену, а оттуда
в Израиль. До этого на даче были проводы, 1 сентября, в день рождения
Ани; приехало больше 100 человек (говорят, в кустах пряталось много
гебистов; мы их не видели — не до этого было). Много провожающих
было также на аэродроме в Шереметьево…
В Италии профессор Фреззотти сделал Люсе операцию. Она прошла
не так удачно, как произведенная им же за два года перед этим, сопровождалась кровоизлиянием (по-видимому, так как глаз был в худшем
состоянии). Люся вернулась в Москву 20 ноября, а Таня и Рема вылетели в США 8 декабря. В Италии они жили большую часть времени во
Флоренции, в православной церкви… Рема в Италии занимался окончательной подготовкой к печати книги “Год общественной деятельности Андрея Сахарова”. Он работал над ней около года еще до отъезда…
Было у Ремы и еще одно очень важное и трудоемкое дело — участие
в подготовке вторых Сахаровских слушаний, которые состоялись в Риме
в конце ноября, уже после отъезда Люси.
Первые Сахаровские слушания состоялись в Копенгагене еще в
1975 году, вскоре после того, как было объявлено о присуждении мне
Нобелевской премии Мира. Их организовал специально для этого созданный Комитет; цель Слушаний состоит в том, чтобы заслушать сообщения о положении с правами человека в СССР (на следующих Слушаниях — и в других странах Восточной Европы) и принять обоснованное
резюме для информирования широкой общественности, привлечения
1
Полезно напомнить, что в то время не было ни электронной почты, ни
скайпа, ни Zoom, и вообще не было интернета.
273
общественного внимания во всем мире. Организаторы Слушаний обратились ко мне с просьбой разрешить использовать мое имя; я согласился, считая, что это начинание может быть важным и полезным. Конечно, проведение Слушаний требует огромной подготовительной работы,
с тем чтобы представленные сообщения были важными и точными, с
исключением всего непроверенного, недостоверного, ложносенсационного. Четкий ум, широкая информированность и органическая, абсолютная добросовестность Ремы незаменимы для такого дела. И действительно, в том, как прошли Слушания в Риме (а потом — в Вашингтоне), большая его заслуга…
Незадолго до отъезда в Москву Люся дала американским корреспондентам важное интервью — о защите прав человека, ее значении
и перспективах. Она рассказала о трудностях борьбы за права человека в нашей стране, об огромных жертвах. Люся подчеркнула при этом,
что принципиальное, непреходящее значение имеет самый факт того,
что нарушения прав человека в нашей стране стали известны людям
во всем мире и что этого уже не в состоянии изменить никакие аресты,
никакие репрессии. Арифметика тут ни при чем — больше или меньше
сейчас правозащитников. В этом же интервью Люся впервые употребила выражение “международная идеология защиты прав человека” — единственная, способная объединить людей разных политических взглядов, национальностей, религиозных убеждений, образования, социального положения. Это емкое выражение и другие мысли
Люсиного интервью получили потом отражение во многих моих выступлениях.
Сообщение о Люсином интервью мы слушали с ней вместе уже в
Москве. Изложение было достаточно точным и подробным. Люся приехала 20 ноября. Через несколько дней мы, прильнув к приемнику, слушали передачи, оценивали результаты Слушаний и в том числе Реминой работы, оставшись ими в общем довольными.
***
В 1977 году, после отъезда Тани и Ремы, роль заложника, по-видимому, перешла на Алешу (а после его отъезда она перешла на его невесту, а потом жену — Лизу Алексееву). Я уже рассказывал, что после
того, как в 1973 году Алешу (с помощью некоей махинации) не приняли
в МГУ, он поступил в Педагогический институт. Там он учился легко,
был одним из лучших… Однако окончить его ему не удалось. Осенью
1977 года ему была поставлена неудовлетворительная отметка по военному делу, и он был исключен из института, в нарушение установленного порядка. К окончанию института военное дело не имеет прямого
отношения — оно не включено в программу института. Но Алешу именно исключили, и ему предстоял немедленный призыв в армию. Мы решили, что в нашем особом, чрезвычайном случае Алеша ни в коем случае не должен идти в армию, где возможны любые эксцессы и за любые
274
несчастья с солдатом, если это организовано КГБ, никто не будет отвечать. Достаточно много ужасных историй произошло с баптистами и
другими верующими. В смысле безопасности даже лагерь гораздо лучше (хотя и там бывают организованные избиения и т. п.). Мы приняли
решение (возможно, предварительное), что Алеша должен отказываться от призыва в армию и идти под суд (практически это означает лагерь
на три года). Одновременно мы предприняли усилия для получения
вызова из Израиля, с тем чтобы Алеша вместе с женой Олей Левшиной
и дочерью Катей (которой, как и Ане, как раз исполнилось два года) мог
подать заявление на выезд из СССР. Мы, конечно, не знали, дадут ли
им разрешение. Попытка была необходима, иначе — лагерь как альтернатива армии.
Вызовы пришли в начале декабря. Но в те же дни разразилась еще
одна драма, назревавшая уже давно, но мы ничего об этом не подозревали. Вероятно, 10 декабря, точной даты я не помню, Алеша сказал
Люсе, что не любит свою жену Олю и расходится с ней. В тот же день
он сказал то же Оле. Возможно, если бы не было проблемы отъезда,
Алеша еще держал бы некоторое время в себе свою тайну, но тут все
обострилось до крайности, и молчать он уже не мог и не считал себя
вправе. Все же заявление об отъезде Алеша и Оля подали вместе. Потом Оля раздумала ехать — Алеша уехал один. При этом Оля просила
его не подавать на развод в течение года, и Алеша на это согласился.
Это все произошло после того, как появилось новое действующее
лицо — Лиза Алексеева, однокурсница Алеши по Педагогическому
институту, дружба с которой перешла в любовь. Лиза фактически стала женой Алеши, но она не могла уехать вместе с ним: юридически
ведь он был мужем Оли Левшиной, однако все последующие годы
Лиза и Алеша стремились к объединению своей семьи. Через некоторое время мы почувствовали, что эта драма используется КГБ, — заложником стала Лиза!..
Алеша и Оля получили разрешение на выезд на третий день после
подачи документов. Как я уже писал, Оля осталась в Москве с Катей.
Она дала Алеше требуемую в ОВИРе справку об отсутствии у нее к
нему материальных претензий (мы перевели ей оговоренную сумму).
Вопрос о разводе, по ее просьбе и договоренности с Алешей, должен был
решаться через год. До моей высылки в Горький мы с Люсей несколько
раз, каждый раз с разрешения Оли, были у нее в оставшейся за Олей
квартире, проводили по нескольку часов с нашей внучкой Катей.
Алеша уезжал 1 марта 1978 года. Накануне, вернее уже в ночь на
1 марта, он простился по очереди с каждым, кто оставался, — с Руфью
Григорьевной, с мамой, со мной, с Лизой. По дороге на аэродром Алеша
попросил остановиться у памятника Пушкину. Он один вышел из машины и положил цветы к подножию памятника. Это было его прощание со страной, из которой он — не по своей воле — уезжал. Прощание
с тем, что он в ней любит».
275
БА:
В феврале 1980 г. Ольга Левшина с дочкой эмигрировали в США,
где Алексей Семенов оформил с Ольгой развод. А 14 июня 1981 г. он
вступил в заочный брак с Лизой Алексеевой в штате Монтана, законодательство которого допускает «удаленные» бракосочетания. Почему
так? Потому что КГБ категорически отказывало Лизе в разрешении на
выезд за рубеж и одновременно всячески отравляло ей жизнь с единственной целью — отравить жизнь Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны, которые, настояв на срочном отъезде Алеши (а других вариантов просто не было, и Алексей сам этот понимал), взяли на себя ответственность за судьбу девушки. А Сахаров дал Алеше честное слово, что
Лиза к нему приедет.
Вскоре после отъезда Алеши Лизу исключили из института. В дальнейшем она несколько раз устраивалась на работу, но каждый раз туда
приходили «сотрудники» (делалось это достаточно откровенно), и ее
увольняли. У нее сложились тяжелые отношения с родителями, которые требовали, чтобы она порвала со «шпионским гнездом». И нельзя
их особенно за это осуждать. То, что делали Сахаров, другие правозащитники, находилось в то время за пределами понимания советского
человека. Позже родители смягчились, и их нормальные отношения с
Лизой восстановились.
В результате Лиза почти четыре года жила на Чкалова и действительно стала членом семьи. И тут я не могу не отдать должного человеческим качествам Елены Георгиевны, ее матери Руфи Григорьевны,
ну и, конечно, Андрея Дмитриевича. Ведь они приняли в дом (и тем
самым спасли) чужого человека, да еще в условиях, когда это было сопряжено с огромными новыми трудностями. Только что, понимаете
ли, отправили за рубеж одних заложников — и вот новая проблема.
Достаточно было намекнуть, просто дать почувствовать, что она нежелательна, — и Лиза немедленно ушла бы совсем. И тогда... «Инженеры человеческих душ» с площади Дзержинского умели создавать безвыходные ситуации. Но не было намеков, не было даже этих подлых
мыслей. Должен сказать, что и с Лизой им повезло. Алеша не ошибся
в своем выборе.
Организовать отъезд Лизы за границу было невероятно трудно, а
после высылки АДС в Горький в январе 1980 г. возникла и вовсе тупиковая ситуация. По советским законам Лиза Алексеева никак не была
связана с семьей Сахаровых, и требование о ее выезде за рубеж многими, очень многими воспринималось как нереальное, вздорное и осуждалось. Однако Андрей Дмитриевич мыслил другими понятиями —
понятиями свободного человека. Почему невеста не может поехать к
жениху в другую страну? Не должно быть таких запретов. Перешагивая через пропасть, он создавал новую реальность для всех нас. В ноябре — декабре 1981 г. Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна в результате 17-дневной смертной бессрочной (то есть до победы) голодовки
276
победили всесильный КГБ, Лиза получила разрешение на выезд.
Об этих невероятных событиях см. в главе 25.
Нельзя понять Сахарова, если не понять его мотивов в этом деле.
Тем более что тогда его почти никто не понимал, включая и многих
правозащитников: «Великий ученый и общественный деятель рискует
жизнью из-за кого? Из-за какой-то девчонки»; «Разделяю Ваши цели,
но уговариваю прекратить, ради общего пожертвовать частным». «То-
талитарное мышление!» — пишет АДС в «Воспоминаниях» о такого
рода мнениях.
Поездка в Мордовию
Сахаров:
«15 декабря (1977 г. — БА) Люся поехала в Мордовию на очередное
свидание с Эдуардом Кузнецовым. Незадолго перед этим она получила
от него письмо. У Кузнецова была надежда, что свидание, после долгого перерыва, будет дано. Люся взяла с собой меня. Она рассчитывала,
что при моем приезде ей с большей вероятностью дадут свидание.
На этот случай она взяла кое-какие продукты. С нами также поехал
Алеша в качестве носильщика.
Для Люси это была далеко не первая поездка в мордовские лагеря:
с 1971 года она ездила к Эдику 2-3 раза в год, правда часто безрезультатно. А вообще ее “знакомство” с лагерем восходит еще к 1945 году,
когда она ездила к Руфи Григорьевне. Я же раньше наблюдал лагерную жизнь лишь с некоторой дистанции (на объекте), Алеша вообще
попал в лагерный мир впервые…
Выйдя из скорого поезда Москва — Ташкент, вы пересаживаетесь в
расшатанный и грязноватый вагончик узкоколейной дороги Потьма —
Барашево (конечная точка лагерной страны, там расположена лагерная больница)…
По обе стороны дороги то и дело — лагеря (лагпункты, или “зоны”
на лагерном жаргоне)… Лагпункт Эдика — “особый режим” — был расположен в поселке Сосновка, примерно в центре Дубровлага. Там же
был еще один очень большой чисто уголовный лагпункт и несколько
десятков домов, в которых жили работники охраны, начальство и обслуживающий персонал с семьями. Мы остановились в гостинице для
приезжающих (вряд ли по западным нормам можно тут употребить это
слово). Одновременно это было общежитие для офицеров-надзирателей, в основном бессемейных, живших по нескольку человек в одной
комнате постоянно…
С утра мы с Люсей пошли к начальнику лагпункта просить о свидании. Но тут нас ждало разочарование. Начальник категорически отказал. Аргумент — мы не являемся лицами, которые могут благоприятно
повлиять на заключенного. Одной Люсе свидания тоже не давали. Мы
послали телеграмму начальнику Дубровлага в Явас (административный центр лагеря) и начальнику ГУИТУ (Главное управление испра-
277
вительно-трудовых учреждений — так в наше цивилизованное время
называется ГУЛаг), обоим с одной просьбой о предоставлении свидания, а сами стали ждать. Мы надеялись, что начальству наше сидение,
о котором, конечно, кругами во все стороны пошли слухи и разговоры,
будет неприятно. Так оно и было, но свидания нам не дали…
Во время нашего двухнедельного сидения я и Алеша впервые могли
вблизи наблюдать лагерную жизнь. Впечатления были сильными. Самая быстро сменяющаяся часть обитателей нашей гостиницы — родственники заключенных, приехавшие на свидание. Они производили
впечатление до предела напуганных людей, смотрящих как на высокое
начальство даже на уборщицу, не говоря уж о тех, кто их направляет на
свидание, обыскивает до и после него, может лишить свидания по малейшей прихоти.
Другая часть обитателей, задерживающихся иногда на несколько
недель, — командированные, прибывшие, большей частью, по производственным и хозяйственным вопросам. Лагерь — это поставщик формально дешевой рабочей силы…
Наконец, постоянно живущая часть обитателей гостиницы — это,
как я уже писал, надзиратели, начальники колонн и т. п. (Начальство
более крупное живет отдельно.) Мы постоянно встречались с ними в
клубной комнате, в умывалке, у титана. Однажды двое из них подошли к нам познакомиться, поговорить (очевидно, из любопытства).
Оба они после армии пошли в школу МВД. Теперешняя их работа
привлекла их более высокой оплатой, более продолжительным отпуском; легче получить путевку в санаторий МВД и т. п. Оба были “начальниками колонн”. И очень разными. Один (назовем его Колей) —
более щуплый, нервный. В его рассказах о работе невольно для него
проскальзывало некое упоение властью над людьми, почти садизм, во
всяком случае злоба и презрение к находящимся в его подчинении.
Он рассказывал, как какой-то старик, по его словам прикидывающийся больным, был послан на самую тяжелую работу — на разгрузку
угля на морозе. Он плакал, умолял освободить от работы, упал, заболел; за уклонение от работы посажен в карцер. Второй надзиратель в
этом месте заметил:
— Зря ты его все-таки наказал.
Коля, ничего не ответив, перешел к какому-то другому эпизоду.
Рассказы другого надзирателя (его назовем Ваней) были иными.
Один из них о женщине, видимо деревенской, которая пыталась пронести мужу 10 рублей. Очевидно, их нашли у нее при личном обыске.
Женщине грозило лишение свидания в этот раз, а может и в следующий. Как сказал Ваня, она упала перед ним на колени, плакала.
— Я ей сказал: “На этот раз прощаю. Вот тебе твои деньги, но в следующий раз так не делай — второй раз простить не смогу”.
Разные люди, разное поведение даже на такой “крайней” должности, разное отношение к чужой беде.
278
В клубной (“ленинской”) комнате мы по вечерам смотрели кино, в
том числе очень смешную комедию Рязанова “С легким паром”. Надзиратели приносили из своих комнат стулья и тоже смотрели фильм, изредка с интересом посматривая на нас: все же приезд Сахарова был
событием в этом уголке страны. Впрочем, лица некоторых уже были
красными: видимо, они успели “принять свою порцию”. Поздней мы из
своей комнаты слышали крики, брань, звуки драки, кого-то за ноги выволакивали на мороз — алкоголь делал свое ежедневное дело.
В один из последних дней перед отъездом мы с Люсей включили
телевизор днем. Выступал Давид Самойлов. Дезик читал с подъемом,
одно стихотворение за другим, в том числе стихи о Пушкине. В одном
из них есть строки:
Благодаренье Богу — ты свободен —
В России, в Болдине, в карантине...
Я иногда думаю, что эти стихи могли бы быть внутренним — для
самого себя — эпиграфом к моим “Воспоминаниям”.
Рядом сидел Ваня — у него был свободный от дежурства день.
Из наших реплик он понял, что мы лично знаем поэта, читающего свои
стихи по телевизору. Это было для него глубочайшим потрясением.
Мир, где пишут и читают стихи, и мир, где унижают друг друга, пьют
водку, матерятся, дерутся, гнут спину днем и забываются тяжелым
сном ночью, мир пустых магазинных полок, кино с рвущимися лентами — эти два мира были в его сознании бесконечно далеки друг от друга — и вдруг они в нашем лице как бы сблизились.
Может, это покажется кому-то наивным и поверхностным, но, когда
я думаю о выражении лица Вани в тот день и когда я вспоминаю некоторых других людей, с которыми меня столкнула жизнь, мне начинает
казаться, что этот несчастный, замордованный, развращенный и
спившийся народ, который сейчас даже и не народ в прямом смысле
этого слова, все же еще не совсем пропал, не совсем погиб. Не величие
исторического пути нации, не православное религиозное возрождение, не сопричастность к революционному интернационализму — все
это не то, все это иллюзии, когда говорят о народе. Но простое человеческое чувство, сопереживание чужой жизни, жажда чего-то более высокого, чего-то для души. Эти искорки еще есть, они не погасли окончательно. Что-то с ними будет? Как в общенациональном плане —
не знаю, да и важно ли именно это?.. Но в личном, общечеловеческом
плане я уверен, что искры будут гореть, пока существуют люди».
279
Глава 23. 1978 год — 21 января 1980 года
Радостное событие: рождение внука Гриши,
суды над Орловым, Гинзбургом, Щаранским
(Л. И. Брежнев: «Причины нашего сверхтерпеливого
отношения к Сахарову вам известны»). Негласный обыск
и кража «Воспоминаний» по решению Политбюро,
КГБ и черви в мясе. Годы правозащиты — до 21 января
1980-го; письма и посетители, Софья Васильевна
Каллистратова. Сенсационные освобождения, новые
аресты, Татьяна Великанова, Виктор Некипелов.
Вторжение в Афганистан, дни перед высылкой в Горький.
Противоречивые решения Кремля о Сахарове; основные
события периода ссылки (1980–1986)
Радостное событие: рождение внука Гриши, суды
над Орловым, Гинзбургом, Щаранским (Л. И. Брежнев:
«Причины нашего сверхтерпеливого отношения к Сахарову
вам известны»)
Сахаров:
«Весной 1978 года у нас произошло радостное событие. Моя дочь
Люба, вышедшая замуж в 1973 году, родила мальчика — еще одного
моего внука. Его назвали Гриша, Григорий. К сожалению, жизнь
складывается так, что с самого его рождения и до сих пор я не мог
принимать непосредственного участия в его воспитании, видел его не
очень часто (а с момента высылки и вовсе ни разу). Сейчас ему пошел
четвертый год!..
В те же дни (15–18 мая 1978 г.) в Москве начался суд над основателем Московской Хельсинкской группы, членом-корреспондентом Армянской Академии наук Юрием Федоровичем Орловым.
Как я уже писал, многие — и я в том числе — думали, что власти
(КГБ) не решатся арестовать члена-корреспондента Академии Армянской ССР Юрия Орлова, а когда арестовали — что его не приговорят к
лагерю, в худшем случае — к ссылке. Мы ошиблись. Орлов был осужден к максимальному сроку, допускаемому 70-й статьей (ее первой частью), — к 7 годам лагеря и 5 годам ссылки и потом, в заключении, непрерывно подвергался самым изощренным притеснениям, создающим
угрозу его здоровью и самой жизни. Недавно Президиум Академии
наук Армении исключил его на тайном заседании из состава Академии
с вопиющим нарушением устава. Суд над Орловым проходил все в том
же Люблино. На него приехало очень много друзей обвиняемого, много
иностранных корреспондентов и представители некоторых иностранных посольств. Но на этот раз нас не пустили даже к зданию суда —
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]