Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
на совещании академик Александров (ныне президент). Петровский
открыл совещание словами, что оно посвящается делу больного Медведева. Директор Института судебной психиатрии Г. Морозов сделал медицинское сообщение (очень осторожное), затем выступили Капица —
как всегда, остроумно и осторожно, Астауров и я (оба решительно за
освобождение). После моего выступления Александров бросил реплику,
что обращения Сахарова к Западу показывают, что ему самому надо
подлечиться в смысле умственного здоровья
1
. Петровский закрыл совещание, обещав решить вопрос о выписке в рабочем порядке. Через неделю — на 19-й день после насильственной госпитализации — Жорес
Медведев был освобожден. Никто из заключенных в психиатрические
больницы (и до Медведева, и после) так быстро из них не выходил, случай Медведева в этом отношении — совершенно исключительный».
Комитет прав человека
БА:
Осенью 1970 г. Валерий Чалидзе предложил Сахарову обсудить
идею образования Комитета прав человека.
Сахаров:
«О создании такой ассоциации он предполагал широко объявить —
в частности, сообщить иностранным корреспондентам. Я отнесся к этому
предложению с интересом, но одновременно с большими опасениями…
Во-первых, меня пугал предполагавшийся юридический уклон в работе Комитета — понимая важность такого подхода, наряду с другими,
я не чувствовал, что это мое амплуа. Кроме того, и это главное, понимая, что гласность, обнародование выводов — самое решающее и неизбежное в деятельности такого рода, я опасался, что Комитет, в особенности благодаря своему броскому названию (что в его названии
нет слова “защита”, никто не заметит!), привлечет слишком широкое
к себе внимание, вызовет излишние “ложные” надежды у тысяч людей, ставших жертвой несправедливостей. Все это — письма, просьбы,
жалобы — повалится на нас. Что мы скажем, ответим этим людям?
Что мы не Комитет защиты, а Комитет изучения? Это будет почти издевательством!
Эти опасения я высказал Чалидзе в той первой беседе. К слову сказать, все они потом оправдались сторицей. Причем больше всего “шишек” упало на мою голову, писали в основном академику…
Комитет казался мне важным делом, и я решил пренебречь своими
опасениями. Устав Комитета писал Валерий; эти игры меня не интересовали, я их с радостью предоставил Валерию, который занимался этим
со вкусом.
1
В июне 1983 г. после публикации на Западе «Письма Сиднею Дреллу»
А. П. Александров снова заявил о психическом нездоровье АДС.
151
Через неделю после подписания Устава мы объявили о создании
Комитета настолько широко, насколько это было в наших силах. Торжественное объявление состоялось у Чалидзе 11 ноября. В этот день
там собралось много приглашенных Чалидзе инакомыслящих, многих
я уже знал, но многих видел впервые…»
1970 г. Архив Сахарова в Москве, описание и цитаты рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:
5 октября. Ю. Андропов информирует: «Сахаров продолжает изго-
товление и распространение различных клеветнических писем по поводу советской действительности, а противник постоянно популяризирует его имя и политически сомнительные действия».
КГБ рекомендует: «…поручить Генеральному прокурору СССР
провести с Сахаровым профилактическую беседу».
12 октября. Члены Политбюро «вкруговую» читают информацию
Андропова.
18 ноября. Ю. В. Андропов информирует: «…академик Сахаров А. Д.
активизировал свою политически вредную деятельность; практически
приступил к осуществлению идеи о создании Комитета прав человека;
приступил к работе над новой брошюрой о необходимости демократизации советского общества и социалистической конвергенции…».
КГБ рекомендует: «…в целях срыва попытки противника использовать имя и авторитет Сахарова в осуществлении идеологической диверсии против нашей страны провести с ним обстоятельную беседу на
высоком уровне и рассмотреть вопрос о привлечении его к активной
научной деятельности».
27 ноября. Члены Политбюро читают информацию Андропова о
действиях Сахарова по созданию Комитета прав человека и о его работе
над новой статьей. А. Косыгин предлагает обменяться мнениями на
Политбюро по этому вопросу.
4 декабря. Ю. Андропов информирует о создании «так называемого
Комитета прав человека» и принятии мер «по выявлению практической роли каждого из членов Комитета и локализации их политически
вредных действий».
8 декабря. Члены Политбюро «вкруговую» читают сообщение Андропова о создании Комитета прав человека и о действиях КГБ в связи
с этим. А. Косыгин предлагает обсудить вопрос на Политбюро.
Сахаров:
«Эффект превзошел все ожидания. Целую неделю добрая половина
передач “Голоса Америки”, Би-би-си и “Немецкой волны” была посвящена Комитету. По существу, наибольшее значение имел именно самый факт создания и объявления независимой от властей группы, которая по возможности объективно изучает (пытается это делать) отдельные стороны вопроса о правах человека в СССР и публикует
результаты своего исследования после коллективного обсуждения и
утверждения.
152
Заседания Комитета проходили раз в неделю по четвергам, тоже у
Чалидзе. Я потом расскажу о принятых Комитетом документах. Одновременно на мое имя начали поступать многочисленные письма, на которые мне нечего было ответить (как я и опасался), стали приходить
посетители. Невозможность помочь всем этим людям, то, что я как бы
обманывал их надежды, очень меня мучило, это стало моей бедой на
протяжении многих лет. В одной из последних глав книги я рассказываю о некоторых из таких дел 1970–1979 годов. Но мне тогда (как и
сейчас) главными представлялись не детали, а общая направленность
работы Комитета в защиту важнейших прав человека. Сами же заседания Комитета были некоей формой дружеского общения.
После Люся придумала для этих встреч шуточное название “ВЧК”,
что расшифровывалось не “Всероссийская чрезвычайная комиссия”,
а — “Вольпин (непременный и очень ценный участник), Чай, Кекс”.
Для меня, не избалованного дружбой, может, именно эта сторона была
самой важной. Люся еще тогда это хорошо подметила…
После Калуги
2
лидзе
. Там было очень тесно, большинству просто негде было сесть, но
1
я снова увидел Люсю на дне рождения Валерия Ча-
из уважения ко мне и моему академическому званию для меня место
нашли, причем публика весело шутила: “Надо Сахарова посадить”».
Суд над Револьтом Пименовым и Борисом Вайлем,
«Самолетное дело»
Сахаров:
«В июле я провел месяц в больнице, где мне сделали операцию грыжи. Поправившись, я решил поехать в Киев на традиционную, так называемую Рочестерскую, международную конференцию по физике элементарных частиц… Вернувшись в Москву, я зашел к Валерию Чалидзе. Он был озабочен предстоящим судом над двумя людьми,
обвинявшимися в распространении самиздата и зарубежных изданий.
Их фамилии были Пименов и Вайль… Пименов был арестован в июле.
Другой обвиняемый — Вайль — оставался на свободе, но должен был
дать подписку о невыезде. Пименов, по профессии математик, работал
к моменту ареста в ленинградском филиале Математического института
им. Стеклова, а Вайль — в Курске в театре кукол.
Оба они были и раньше обвиняемыми по одному и тому же политическому делу в конце 50-х годов. Это было время, когда Хрущев заявил,
что у нас нет политических заключенных. На самом деле был некий,
довольно глубокий минимум на ГУЛАГовской кривой, но никак не
нуль… Первое дело Пименова — Вайля как раз приходилось на этот
минимум, оно подробно описано в блестящей мемуарной книге самого
Пименова “История одного политического процесса”. Пименов отбыл в
1
Суд над Револьтом Пименовым и Борисом Вайлем, Калуга, октябрь 1970 г.
2
25 ноября 1970 г.
153
заключении 6 лет; срок был сокращен с определенных приговором десяти лет по ходатайству математика академика А. Д. Александрова,
знавшего первые работы Пименова, и президента Академии наук, тоже
математика М. В. Келдыша. Вайль отбыл свой срок заключения полностью
1
.
Новое дело Пименова — Вайля было первым, с которым я соприкоснулся вплотную. Я расскажу о нем подробней, чем о некоторых последующих, в которых с незначительными вариациями повторяются те же
черты беззакония и лицемерия властей. Суд был назначен на 14 октября в городе Калуге…
По совету Валерия я позвонил Келдышу с просьбой обеспечить мое
присутствие на суде.
— Ну, что он там опять натворил?
Я объяснил, что не натворил, а что это “самиздатское дело”. На мою
просьбу Келдыш не ответил ни да, ни нет. Но, видимо, что-то предпринял. Меня, быть может поэтому, а быть может и нет, пускали на суды
вплоть до августа 1971 года.
***
Суд длился три дня. Это действительно было типичное “самиздатское” дело… Перед приговором ко мне в коридоре подошел прокурор.
Он спросил:
— Как вам нравится процесс? По-моему, суд очень тщательно и объективно рассмотрел все обстоятельства дела.
Мне кажется, он искренне ожидал, что я выскажу восхищение судом и его собственной, прокурорской речью. Даже в глазах прокурора,
знавшего конечно, что я приехал как единомышленник подсудимых, я
все еще оставался в какой-то степени “своим”, а похвала московского
академика была бы лестной. Однако я сказал:
— По-моему, весь суд — абсолютное беззаконие.
Он помрачнел и отошел в сторону.
Приговор — 5 лет ссылки каждому. Борю Вайля тут же в зале суда
взяли под стражу — это было страшно. Но по советским меркам приговор был удивительно мягким — быть может, тут еще непривычное мое
присутствие оказалось существенным. Перед приговором подсудимые
произнесли свои “последние слова”. Речь Пименова растянулась на три
часа, была остроумной и глубоко аргументированной. Вайль сказал
одну фразу:
“Граждане судьи, приговор определяет судьбу подсудимого, накладывает след на всю его жизнь, но он накладывает отпечаток и на души
тех, кто его выносит, — будьте справедливы”.
1
Б. Вайль получил в лагере еще один срок и вышел на свободу в сентябре
1965 г. В октябре 1977 г. он эмигрировал. В 1980 г. в Англии вышла его автобиографическая книга «Особо опасный» (у нас главы из нее напечатаны в журнале
«Звезда», 1992, № 8–9).
154
Я уже собрался уходить из зала суда, когда ко мне подошла страшно
взволнованная жена Пименова Виля. Она сунула мне в руки какую-то
зеленую папку и прошептала:
— Спрячьте и пронесите вниз. Тут документы, которые освободят
Револьта (это имя Пименова).
Потом выяснилось, что Пименов сумел передать ей почти на глазах
у конвоя папку с обвинительным заключением, его выписками из следственного дела и “последним словом”. При нормальном порядке вещей
во всем этом не было бы ничего секретного или чрезвычайного. Но в
наших условиях пропажа таких документов — действительно чрезвычайное событие, и действия Револьта и Вили, пожалуй, были не оправданными ситуацией и слишком вызывающими. В данном случае от
больших неприятностей спасла меня моя еще сохранившаяся “неприкосновенность”. Я сунул папку под куртку и прошел вниз мимо милиционеров, мимо группы наших, среди которых была Люся. Вместе со
мной вышел молодой человек (доктор Апухтин), приставленный ко мне
Валерием в качестве врача и телохранителя. Мы быстро доехали до
вокзала и прошли в вагон электрички (почти пустой). Через несколько
минут после того, как поезд тронулся, в наш вагон перешли из последнего Люся и ее, а вскоре и мой, друг Сережа Ковалев. Они забрали у
меня часть документов из папки и прошли дальше по ходу поезда. После я узнал, что сразу после моего ухода пропажа папки была обнаружена, всех находившихся в зале суда задержали, в том числе Вилю.
На другой день, чтобы замять скандал, было необходимо вернуть
папку. Мне позвонил Валерий и сказал, что сейчас ко мне приедет дочь
“известной вам особы, вы ее легко узнаете — очень похожи”. Вскоре
приехала дочь Люси Таня вместе с одним молодым человеком (опасались, что я побоюсь отдать ему папку как совсем мне незнакомому, а на
Танином лице действительно запечатлелось, чья она дочь). Я отдал им
папку, и к концу дня она была уже в Калуге».
Сергей Ковалев ([19], с. 315–317):
«…Не знаю, виделась ли Елена Георгиевна ранее с Андреем Дми-
триевичем, но именно калужская их встреча была для нее решающей в
судьбе. До Калуги я дважды встречался с Андреем Дмитриевичем, но
это было поверхностное знакомство. Напротив, с Люсей я был знаком
близко. Когда познакомились — точно не помню. Думаю, я с ней познакомился через Юру Шихановича — они с Люсей давно дружили, и у нас
с Юрой были дружеские отношения и некоторые общие дела. Так или
иначе, задолго до калужского суда мы с Люсей были на “ты”.
Судили Пименова, Вайля… Тут и произошел забавный эпизод,
невзначай дружески связавший нас троих — Андрея Дмитриевича,
Люсю и меня. Это был октябрь 1970 года. На суд приехали ранними
электричками разные знакомые Револьта Пименова и Бори Вайля.
Приехал и Андрей Дмитриевич. Приехал он со здоровенным парнем.
155
По-моему, как раз за габариты друзья и приставили его к Андрею Дмитриевичу в роли, скажем так, гаранта безопасности…
Только отзвучал приговор, Андрей Дмитриевич чуть не первым вы-
ходит из зала суда, кивает головой — может быть, он даже сухо произнес “до свидания” — и быстрым шагом уходит на улицу, пролетев метеором через всю нашу толпу, а за ним устремляется его амбал. И они
второпях бросились к вокзалу. Не скрою, это всех очень удивило, но за
ними, естественно, никто не побежал.
И вдруг выходит офицер, шарит взглядом по собравшимся, поче-
му-то останавливает взор на мне, подходит и говорит, что у него есть ко
мне дело:
Исчезли бумаги, записи Револьта Ивановича Пименова, а они
должны быть при нем, должны, под контролем конвоя, проследовать с
ним к месту ссылки. Офицер конвоя за пропажу будет нести ответственность, а осужденных не пустят в тюрьму.
Я говорю:
— Ну, это пусть Вас не беспокоит. Эка беда, в тюрьму не пустят. Уж
мы их где-нибудь пристроим.
— Шутки шутками, а бумаги надо найти.
— Да я-то тут причем? В зал суда вы ж меня не пустили!
— Может быть, вы согласитесь, все же, встретиться с судьей и проку-
рором?
— Ну, надо — так встречусь.
Как у многих, была у меня тогда дурная привычка держать в порт-
феле, что не нужно. Вот я и обращаюсь к Люсе Боннэр:
— Может, ты подождешь меня?
— Разумеется.
— Тогда подержи мой портфель.
Нелепая встреча с судьей и прокурором, плетут что-то несусветное.
Я говорю:
— У меня скоро электричка, а гостиничный номер я уже сдал. Какое
ко мне дело?
— Ну, насчет пропавших бумаг. Надо их найти.
— Надо — ищите. А от меня-то что вы хотите?
— Может, вы согласитесь встретиться с осужденными?
У меня глаза на лоб полезли — явное пренебрежение прочными
тюремными традициями. Практически невозможно выпросить свидание с людьми, не состоящими в родстве. Мы же с Пименовым даже не
знакомы. И вот нате, сами предлагают и заводят меня в камеру. Подельники по 56-му еще году сияют, переживая радость встречи. Пименов значительно глядя на меня и точно акцентируя речь, говорит:
— Офицер, начальник конвоя, очень славный парень. Надо бы по-
стараться избавить его от неприятностей. Предполагаю, что бумаги
случайно захватил кто-нибудь в зале суда.
— Рад знакомству, — говорю я, — попробую поспрашивать. Надо
бежать на электричку.
156
Люся ждет меня, уже несколько нервно, до поезда минуты 3. Суки-
ны дети даже не предложили машины до вокзала. Бежим. Тут, к счастью, “синий троллейбус нам дверь отворил, последний, случайный”.
Вскакивали уже в последний вагон поезда. Пошли вперед, искать товарищей. Нашли, и среди них А. Д. Я рассказываю историю о странной
встрече с судейскими. Тут Андрей Дмитриевич говорит:
— Я обнаружил у себя в кармане какую-то папочку. Ума не прило-
жу, как она туда попала? Открываю — записи по судебному делу. Это
их хватились? Надо отдать.
— Да надо, — говорю, — но не спрыгивать же с электрички?
На следующий день бумаги, с извинениями, отослали в Калугу. Пе-
рекопировав, разумеется.
Как рассказал потом Андрей Дмитриевич, после приговора жена
Пименова, на грани истерики, уговорила конвоиров пустить ее к мужу,
поцеловать на прощанье и передать ему шоколадку: “Вот видите, простая шоколадка, вот она”. А отойдя от Револьта, сунула А. Д. папку и
шепнула: “Кроме Вас никто этого не сможет вынести”».
Софья Богатырева (историк литературы, мемуарист, [19],
с. 210):
«Дружба моей семьи с семьей Елены Георгиевны началась в шести-
десятых знакомством Люси с моими родителями, старше нее почти на
20 лет, и продолжается на протяжении пяти поколений с ее стороны и
четырех — с нашей…
О том, что Люся знакома с “Академиком”, как в нашем кругу за гла-
за почтительно именовали Андрея Дмитриевича, и помогает ему в правозащитной деятельности, мы были осведомлены: хорошо помню вечер
в 1970-м, когда Елена Георгиевна не вошла, а словно на крыльях влетела к нам с сияющими глазами, только что вернувшись из Калуги, где
в тот день проходил процесс Вайля-Пименова. Остановившись в дверях, она не сказала, она выдохнула восторженно: “Какой академик!”
Задним числом можно сказать, что то была любовь с первого взгляда».
Сахаров:
«15 июня 1970 года в Ленинграде на аэродроме местного сообщения
у трапа самолета и в лесу около маленького городка Приозерска были
арестованы две группы людей, которые хотели захватить самолет, чтобы бежать из СССР в Израиль. Таким образом, это дело в своей основе
являлось еще одним трагическим следствием отсутствия в СССР свободы выбора страны проживания, свободы эмиграции… Предполагалось
закупить все билеты на небольшой самолет местной авиалинии, вылетающий из Ленинграда, при посадке самолета в Приозерске связать
летчиков и оставить их на летном поле. После этого к находящимся в
самолете должны были присоединиться несколько участников, проведших ночь в лесу под Приозерском, и все вместе должны были лететь в
Швецию и там сдаться властям.
157
Несомненно, весь этот план был авантюрой и нарушением закона,
за которое его участники должны были понести уголовное наказание.
Однако все же их планы были не столь тяжелым преступлением, как
то, в котором арестованные были обвинены на суде. Опасность для летчиков была минимальной, а посторонних пассажиров, жизни которых
могло бы угрожать похищение, вообще не было. Захват самолета предполагался на земле — таким образом, это не было бы воздушным пиратством. И уж, конечно, их действия не были “изменой Родине” (статья 64 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающая наказание
вплоть до смертной казни; согласно закону, измена Родине подразумевает действия в ущерб территориальной неприкосновенности, государственной независимости или военной мощи страны)…»
БА:
В группы из двенадцати «заговорщиков» входили десять евреев-
отказников (включая близкого знакомого Елены Боннэр отбывшего ранее семилетний срок заключения по политической статье Эдуарда Кузнецова и бывшего пилота Марка Дымшица), а также два товарища
Эдуарда Кузнецова по заключению, тоже «политические», — русский
Юрий Федоров и украинец Александр Мурженко. Операция готовилась в глубочайшем секрете от родственников, друзей и знакомых, но,
как выяснилось и что можно было предполагать, не от спецслужб.
Сахаров:
«Сразу после ареста Кузнецова и его товарищей Люся вылетела в
Ленинград, где застала обстановку полной растерянности среди знакомых Кузнецова; она одна поехала на аэродром и узнала, что Кузнецов
и другие действительно были арестованы там у трапа самолета (этому
предшествовала драка между московскими и ленинградскими гебистами — очевидно, на почве конкурентной борьбы за право главенствовать
в операции ареста).
Обстоятельства ареста и про драку ей рассказал приемщик багажа.
В ближайшие дни Люся подала заявление, что она — тетя Кузнецова,
и таким образом получила право “родственницы” (мать Кузнецова не
была в состоянии активно действовать; возможно, КГБ знало, что
Люся — не истинная тетя, но смотрело на это сквозь пальцы). Люся в
первые же недели приложила очень много сил, подбирая адвокатов
для Эдика и других обвиняемых, еще больше усилий в этом деле потребовалось от нее в дальнейшем — на протяжении более 10 лет.
В декабре начался суд. В качестве ближайшей родственницы Люся
присутствовала на всех заседаниях, а вечерами каждый день по памяти восстанавливала запись суда. Иногда она сама ездила в Москву и
немедленно возвращалась, иногда ездили ее друзья; в любом случае в
Москву поступала самая свежая оперативная информация, немедленно печаталась и передавалась иностранным корреспондентам… Люсина информация получила широкое распространение в СССР и за рубе-
158
жом и очень способствовала международной известности и защите обвиняемых.
Из Люсиных эмоциональных впечатлений на суде — инфантиль-
ность, детскость многих, не всех, конечно, подсудимых — и зловещая
серьезность, жестокая торжественность судебной машины. 24 декабря
был вынесен приговор. Марк Дымшиц и Эдуард Кузнецов были приговорены к смертной казни. Юрий Федоров (отказавшийся участвовать в
следствии) как “рецидивист” был приговорен к 15 годам заключения;
Алик Мурженко (тоже “рецидивист”) — к 14 годам, оба — к особому режиму. К очень большим срокам были приговорены и другие обвиняемые. (И. Менделевич — к 12 годам, С. Залмансон — к 10 годам и аналогично для других.)
Когда был объявлен смертный приговор двум обвиняемым, в зале
раздались аплодисменты гебистов и “приглашенной” публики. Люся,
вне себя, закричала:
— Фашисты! Только фашисты аплодируют смертному приговору!
Аплодисменты тут же прекратились. Для Люси этот поступок не
имел никаких видимых последствий.
Валерий Чалидзе, а также, независимо от него, Люся не хотели при-
влекать меня к Ленинградскому “самолетному делу”, считая его не чисто правозащитным. Узнав от Валерия о приговоре, я, как и очень многие в мире, был возмущен и взволнован. Ничего не сказав ему, я пошел
домой, а в 8 утра, к открытию почты, я принес на почту составленную за
ночь телеграмму на имя Брежнева с просьбой об отмене смертного приговора Дымшицу и Кузнецову и смягчении приговора остальным осужденным. Я подчеркнул, с одной стороны, свое безоговорочное осуждение нарушения закона и, с другой — отсутствие в составе преступления
измены Родине, воздушного пиратства и хищения в особо крупных размерах (самолет был бы возвращен СССР, конечно).
Тогда же я прочитал в советских газетах о письме советских акаде-
миков — членов американских академий — президенту США Никсону
с просьбой способствовать оправданию американской коммунистки Анджелы Дэвис, обвиненной в соучастии в трагически окончившейся попытке вооруженного освобождения группы подсудимых из зала суда.
Я тоже был членом Американской Академии наук и искусств в Бостоне,
но ко мне никто не обращался по поводу этого письма. Я решил написать от себя письма президенту США и Председателю Президиума Верховного Совета СССР Подгорному с просьбой о снисхождении в двух
делах — А. Дэвис и ленинградских самолетчиков, в особенности с
просьбой об отмене смертной казни Кузнецову и Дымшицу. Я набросал
текст письма и отдал его Чалидзе, а он передал его Люсе, чтобы она его
напечатала и согласовала со мной необходимые уточнения. На другой
день Люся пришла ко мне. Это был ее первый приход в дом.
Люся подробно и очень ясно рассказала мне дело (которое я до сих
пор знал лишь в общих чертах), ход процесса; пришлось внести коекакие поправки в текст письма. В тот же вечер она отправила письмо
159
Подгорному и передала через ее знакомого Леню Ригермана иностранному корреспонденту для Никсона. Письмо до Никсона, несомненно,
дошло — через несколько недель я получил очень вежливый ответ, где
сообщалось, что Анджела Дэвис обвиняется в тяжком уголовном преступлении, суд над нею будет открытый и мне будет предоставлена возможность присутствовать на нем, если я смогу прибыть в США.
Я также сделал в эти дни безрезультатную попытку непосредствен-
но связаться с Брежневым. Я опять, как за два года до этого, с помощью
секретаря Александрова прошел в Институт атомной энергии и попытался дозвониться до Брежнева по “вертушке” (кремлевский телефон).
Присутствовавший при этом А. П. Александров спросил меня, по какому делу я звоню. Я ответил. Он воскликнул:
— Все эти угонщики самолетов — воздушные пираты, страшное зло,
и снисхождение к ним недопустимо!
Но, когда я ему рассказал подробней данное конкретное дело, он
изменил свое мнение и согласился со мной, что смертная казнь Кузнецову и Дымшицу — слишком суровое наказание. Я дозвонился до секретаря Брежнева и стал ждать, когда он доложит о моем звонке… Секретарь Брежнева к 9 часам вечера позвонил мне, сказав, что Леонид
Ильич был очень занят и не смог со мной переговорить, он сожалеет об
этом и хотел бы когда-нибудь в более удобное время встретиться со
мной. Это было, вероятно, не более чем формой вежливости. Но я решил воспользоваться этим и со временем вновь обратиться к Брежневу
с просьбой о встрече, имея при себе конкретный план разговора по общим проблемам. Так родилась идея “Памятной записки”, о которой я
рассказываю в следующей главе.
Сразу после приговора Люся имела свидание с Эдуардом Кузнецо-
вым. Кроме нее некому было пойти на эту нелегкую не только для приговоренного к смерти, но и для посетителя встречу. (Мать Эдика плохо
себя чувствовала и не находила в себе сил поехать из Москвы на свидание, а никого не записанного в деле не допустили бы.) Эдика привели
из камеры смертников в кабинет начальника тюрьмы, и около двух часов они разговаривали. Эдик даже как-то шутил, Люся покормила его
принесенной ею едой.
Между тем международная кампания в защиту “самолетчиков” на-
растала. В это же время в Испании был вынесен смертный приговор
террористам-баскам, и в одной из зарубежных газет была карикатура — Брежнев и Франко в хороводе вокруг елки, на которой вместо
украшений — повешенные. Многолюдные демонстрации прошли во
многих странах Европы и Америки. На 30 декабря неожиданно — явно
по приказу свыше — был назначен кассационный суд. 30 декабря радио сообщило, что в Испании смертный приговор баскам заменен длительным заключением. Нам стало казаться, что на этом фоне Кузнецова и Дымшица помилуют. Действительно, смертный приговор был заменен 15-ю годами заключения каждому.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]