Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
имели никакой реакции на наше заявление. Затем я получил повестку
к следователю Шихановича Галкину в здание КГБ на Малой Лубянке
(только я, Люся не была упомянута). Мы пошли, конечно, вдвоем, и по
внутреннему телефону из бюро пропусков я сказал Галкину, что, так как
заявление было от двоих, мы должны быть вызваны для ответа тоже
вдвоем. Но Галкин ссылался на техническую невозможность оформить
второй пропуск и отказывался перенести встречу. В конце концов я пошел один. Нас интересовал результат. Галкин принял меня в своем кабинете и сразу сказал, что наше поручительство не может быть принято,
т. к. мы не являемся лицами, пользующимися доверием (что требуется
кодексом). В доказательство он стал демонстрировать через стол, не давая мне в руки, журнал “Грани” (издательства “Посев”), в котором напечатаны мои заявления и статьи. Спорить было бесполезно. Такова была
моя первая официальная встреча с КГБ. Когда мы вернулись, я позвонил корреспонденту “Нью-Йорк таймс” Хедрику Смиту и попросил его
прийти. Вскоре в крупнейшей американской газете появилась статья на
эту тему. Эта, а также другие публикации, заявления друзей Шихановича, в том числе Люсины и мои интервью о Юре, несомненно способствовали привлечению внимания к его судьбе. В частности, очень большую
активность проявили коллеги Шихановича — французские математики.
Шихановича КГБ пыталось пустить по психиатрическому варианту.
Но в условиях общественного внимания власти не решились на его осуществление в полной мере — Шиханович был направлен “для лечения” в больницу общего, а не специального типа: фактически это была
форма изоляции, лечения к нему не применяли. В 1974 году он был
освобожден. Мне иногда кажется, что некоторую роль в этой истории
сыграла и фотография с собачкой, по которой можно было провести заочную психиатрическую экспертизу».
«Люся — моя жена»
Сахаров:
«Весь этот год мы с Люсей становились все ближе друг к другу, мучи-
ли друг другу о них… Мы с Люсей прошли на кухню, и она поставила
пластинку с концертом Альбинони. Великая музыка, глубокое внутреннее потрясение, которое я переживал, — все это слилось вместе, и я заплакал. Может, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни. Начиналась жизнь, каждый год которой, как мы говорим между собой, надо засчитывать за три. После августа 1971 года наши с Люсей
жизненные пути слились, дальше о них можно рассказывать вместе…»
Елена Боннэр (из книги «Кефир надо греть. История любви,
рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту» [20]), разговор происходит в квартире 68 на улице Чкалова (ныне Земляной Вал):
«…У меня здесь на кухне около этого шкафа была полка и стоял
проигрыватель. Я стала обед готовить и поставила первое, что там стоя-
171
ло. Это был Альбинони, и вот Андрей здесь сидел и вдруг начал плакать.
Вроде знакомый, вроде незнакомый — я не понимала этого. В общем, я
потушила свои эти самые бра, закрыла дверь и ушла. Прошло, наверно,
полчаса, если не больше, потом он пришел в ту комнату, в первую и говорит: Люся, а мы обедать будем? Я говорю: ну, пойду сейчас доделаю.
И сказала неожиданное ему — что? И жизнь, и слезы, и обед? И испугалась, что немного кощунственно, а он рассмеялся, и всякое напряжение прошло, по-моему, уже навсегда.
Что дальше было? Вот мы пообедали, я маму покормила, она не
вставала. Потом мы пошли гулять, и я Андрею показала одно из своих
любимых мест. Это место — церковь на горке, за высоткой, ты, может
быть, ее знаешь. Там заднее крыльцо выходит на набережную. Высоко
там, далеко видно. И вот мы на этих ступеньках уселись, и кругом валялись какие-то бумажки. Я взяла и начала их поджигать, маленький
костерочек, и вот тут мы заметили, что за нами следят. Видимо, они
решили, что мы разговаривали тайно и жгу я какие-то реальные бумаги. Из-за забора Котельников все время выглядывал то один человек,
то другой. Это первый раз мы заметили слежку за нами двумя. А вот
костерок очень их взбудоражил…
Андрей приходил, был приходящий довольно долго. К вечеру где-то
Андрей приезжал сюда, ночевал здесь, в пять-шесть утра я его провожала домой: он считал, что он должен был в школу Диму отправить.
В шесть часов я в халате выходила проводить его, потом мы заметили:
из окон нашего дома за этой странной парой — за нами — наблюдают.
Но тут было еще одно, чисто эстетическое наслаждение: утром в хорошую погоду с моста на рассвете безумно красиво выглядит Андроников
монастырь. Он становится каким-то розовым. Просто каждое утро как
какой-то подарок сказочный».
Сахаров:
«В октябре 1971 года мы с Люсей приняли решение пожениться.
У Люси были серьезные сомнения. Она боялась, что официальная регистрация нашего брака поставит под удар ее детей. Но я настоял на своем. Относительно ее сомнений я полагал, что сохранение состояния неоформленного брака еще опасней. Кто из нас был прав — сказать трудно, “контрольного эксперимента” в таких вещах не бывает. Удары по
Тане, а потом по Алеше — последовали...
Официальная регистрация в ЗАГСе состоялась 7 января 1972 года.
За два дня до этого был суд над Буковским.
***
Суд над Владимиром Буковским был 5 января в Люблино — там же,
где суд над А. Красновым-Левитиным. Но на этот раз никакой кудрявый гебист не встречал меня…
Позже мы узнали от родных Буковского некоторые подробности
происходившего в зале суда. Судья спросил одного из свидетелей, офицера-таможенника, бывшего в прошлом приятелем Буковского:
172
— Вы коммунист, пытались ли вы как-то переубедить обвиняемого,
повлиять на него?
— Да, конечно.
— Что же вы ему сказали?
— Я сказал — стену лбом не прошибешь.
Буковский сказал в последнем слове:
— Я сожалею, что за 14 месяцев, которые я был на свободе, я успел
сделать так мало. Но я горжусь тем, что я сделал.
Приговор — 7 лет заключения и 5 лет ссылки.
***
Вечером в день нашего бракосочетания мы с Люсей вылетели в
Киев, на этот раз чтобы встретиться с известным писателем Виктором
Некрасовым
1
(автором одной из лучших книг о войне “В окопах Сталинграда”) — мы узнали, что у него была переписка с главным психиатром
СССР проф. Снежневским (автором сомнительной, по мнению некоторых, теории вялотекущей шизофрении — но тут я не могу иметь обоснованного мнения) по делу Буковского. Мы надеялись, что эти письма будут полезны для кампании в его защиту. Такое начало нашей официальной семейной жизни, быть может, символично. И дальше много лет
подряд сотни общественных дел почти каждый день заставляли нас куда-то спешить, сидеть до 4-х ночи за машинкой, с кем-то спорить до хрипоты. Но не это сделало нашу жизнь трудной, даже трагичной.
Некрасов встретил нас радушно, и мы сразу прониклись взаимной
симпатией. Он поводил нас по горячо любимому им Киеву. В другую
прогулку в тот же день Люся показала мне дом, где жили герои булгаковской “Белой гвардии” (и пьесы “Дни Турбиных”). Показала она и ту
щель между домами, куда Николка Турбин прятал оружие. К сожалению, Некрасов не смог отдать нам писем Снежневского — переписка
носила личный характер, и он не считал себя вправе сделать это.
Кроме милых хозяина дома и его жены, мы в этот день познакомились с Семеном Глузманом — автором анонимной заочной психиатрической экспертизы П. Г. Григоренко. Вечером того же дня он провожал
нас на поезд. Впечатление какой-то особенной чистоты, готовности к
добрым делам было у нас с Люсей общим. Он в это время еще работал
психиатром городской скорой помощи, но тучи уже сгущались над его
головой (мы тогда не могли этого подозревать). В мае Глузман был арестован и осужден на 7 лет лагерей и 3 года ссылки. В лагере он не мог
не участвовать в общей суровой борьбе п/з за их права, за человеческое
достоинство — голодовки, карцеры, другие репрессии следовали одна
за другой. Глузман вместе с Буковским написал интересную статью,
которую им удалось передать на волю, — “Пособие по психиатрии для
инакомыслящих”. С мая 1979 г. Семен Глузман — в ссылке в Тюмен-
1
Виктор Платонович Некрасов (1911–1987) — писатель, диссидент.
173
ской области. Люся навестила его тогда (а после нее Лиза — невеста
Алеши, чем не замедлила воспользоваться “Неделя”). Он сильно возмужал, стал более суровым, мужественно-строгим, решительным. Но чтото главное в нем осталось».
Александр Галич, песни в электричке
БА:
Елена Георгиевна Боннэр хорошо знала и классическую русскую, и
новую советскую поэзию, а множество стихов могла прочесть наизусть.
Тогда как Сахаров в этом плане «жил» в основном в XIX в., начиная
с Пушкина, перед которым он преклонялся и которого знал в совершенстве. А с советской поэзией его познакомила Елена Боннэр. Но Андрей
Дмитриевич был хороший ученик. И после возвращения из ссылки в
декабре 1986 г. в ответ на вопрос журналиста: «Когда Вам вернут правительственные награды?» — он, не задумываясь, ответил строчкой погибшего на фронте Михаила Кульчицкого: «Не до ордена, / Была бы
Сахаров пишет, что «Люся еще в детстве и юности была близка к
писательскому миру. Я писал о Всеволоде Багрицком, сыгравшем
большую роль в ее жизни. В 60-е годы у нее возобновились отношения с
поэтами и писателями». Уже в 1971 г. она познакомила Сахарова с
Булатом Окуджавой, Давидом Самойловым, Владимиром Максимовым. Наиболее близкие дружеские отношения сложились у Андрея
Дмитриевича с Александром Галичем.
Сахаров:
«В январе 1972 года был исключен из Союза писателей Александр
Галич, и вскоре мы с Люсей пришли к нему домой; для меня это было
началом большой и глубокой дружбы, а для Люси — восстановление
старой, ведь она знала его еще до войны во время участия Севы Багрицкого в работе над пьесой “Город на заре”; правда, Саша был тогда
сильно “старшим”. В домашней обстановке в Галиче открывались какие-то “дополнительные”, скрытые от постороннего взгляда черты его
личности — он становился гораздо мягче, проще, в какие-то моменты
казался даже растерянным, несчастным. Но все время его не покидала
свойственная ему благородная элегантность…
Мы много раз бывали у него; после отъезда Галича за границу
(в июне 1974 г.) нам очень не хватало возможности заехать иногда в эту
ставшую такой близкой квартиру у метро “Аэропорт”. Бывал он и у нас,
чаще всего — на семейных праздниках, всегда охотно и помногу пел
свои песни, без которых нельзя себе представить наше время.
Помню, как однажды он на секунду замешкался, не зная, с чего начать, и Юра Шиханович (голосом, который у него становится в таких
случаях несколько скрипучим) попросил спеть “По рисунку палешани-
174
на... кто-то выткал на ковре Александра Полежаева1 в белой бурке на
коне...”. Саша тронул струны гитары и запел:
...едут трое, сам в середочке, два жандарма по бокам.
Его удивительный голос заполнил маленькую комнату Руфи Григорьевны, где мы все сидели. Сместились временные рамки, смешались
судьбы людей, такие различные и такие похожие в своей трагичности
(Александра Пушкина, Александра Грибоедова, Александра Полежаева и Александра Галича). Вскоре был арестован Юра Шиханович.
Александр Галич летом 1974 года эмигрировал, а еще через три года —
его не стало. “Столетие — пустяк”.
Спел он в тот раз и свои, звучащие как завещание «А бойтесь единственно только того, кто скажет: “Я знаю, как надо!”», «Не зови — Я и
так приду!», «Когда я вернусь...».
Последний раз я слышал голос Саши в “нобелевскую ночь” в октябре 1975 года. Сквозь помехи и ночные трески международных телефонных линий прорвался его теплый, низкий голос:
— Андрей, дорогой, мы все тут безмерно счастливы, собрались у Володи (Максимова), пьем за твое и Люсино здоровье. Это огромное счастье для всех нас...»
Владимир Лумельский (кибернетик, знакомый Е. Г. Боннэр
и А. Д. Сахарова в течение многих лет, [19], с. 377, 380):
«Другая картинка, ранние 1970-е, у Люси и АД: маленькая компания, пьем чай. Кто-то просит Александра Галича спеть, он легко соглашается. “Саша, давай на кухне, там уютнее”, говорит Люся. У Галича
гитары с собой нет, но гитара есть у соседей Сахаровых. И тут я узнаю,
что великий бард Галич не может сам себе настроить гитару. Вспоминают про меня, и в моем послужном списке появляется завидная строка — я настраивал гитару самому Галичу. В небольшой кухне десяток
человек размещается с трудом. Да кому это важно — Галич поет. “Облака плывут, облака...” Память о таких посиделках на кухне у Сахаровых наплывает пластами. А как нежеланный побочный эффект — мне
трудно слушать песни Галича и Окуджавы в неавторском испол нении…
***
Как нередко в Подмосковье, вечера в Жуковке бывали чудесные.
Пили чай. Сын АД Дима уходил гулять с дочерьми Ростроповичей, с
соседней дачи. Часов в девять с дачи слышалось оперное контральто Галины Вишневской, “Девочки, пора домой”. Обратно в Москву обычно возвращались поздно вечером в воскресенье, когда вагоны электрички уже
пустели. В пути пели. В электричке почему-то тянуло на геройско-совет-
1
Александр Иванович Полежаев (1804–1838) — поэт, репрессирован в
1826 г. по личному распоряжению Николая I, которому не понравилась студенческая поэма Полежаева «Сашка».
175
ские песни. “Шел отряд по берегу, шел издалека, шел под красным знаменем командир полка...” “Уходили комсомольцы на гражданскую войну...” “Вьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза...” Тут
на меня был спрос — я таких песен знал множество. Люся обычно не
пела; слушала, улыбалась. АД очень нравилось петь…»
1972 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описание
рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:
Январь — март. Сахаров пишет обращения к Генеральному секре-
тарю ЦК КПСС Л. Брежневу, Председателю СМ СССР А. Косыгину,
председателю Президиума ВС СССР Н. Подгорному, Генеральному
прокурору СССР Р. Руденко, министру МВД Н. Щелокову в защиту
В. Файнберга, В. Борисова, В. Буковского.
21 апреля. Подписывает обращение Комитета прав человека в
Президиум ВС СССР «О восстановлении прав насильственно переселенных народностей и этнических групп».
4 мая. Составляет обращения в Верховный Совет СССР «Об отмене
смертной казни» и «Об амнистии политзаключенным», до осени собирает подписи под ними.
26 мая. Ю. Андропов отправляет «справку о поведении академика
Сахарова А. Д. и других участников Комитета прав человека в последнее время» и полученное оперативным путем обращение Сахарова в ВС
СССР (об амнистии политзаключенных и отмене смертной казни).
30 мая. Члены Политбюро «вкруговую» изучают справку Андропова
о поведении академика Сахарова и его обращениях в ВС СССР.
Июнь. На Западе опубликованы «Памятная записка» и «Послесло-
вие» А. Д. Сахарова.
26 июня. Ю. Андропов информирует: «…западная пропаганда все
шире использует в антисоветских целях всякого рода письма и трактаты академика Сахарова А. Д. Его антиобщественные действия объективно все более смыкаются с подрывной деятельностью идеологических
центров противника. Возникает необходимость публичного реагирования на действия Сахарова».
27 июня. Информация Андропова рассылается членам Политбюро
ЦК КПСС, кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС и секретарям
ЦК КПСС.
5 июля. Ю. Андропов отправляет в Политбюро проект постановле-
ния ЦК КПСС: поручить Отделу пропаганды и Отделу науки и учебных заведений ЦК КПСС с участием КГБ подготовить и опубликовать
в журнале «Коммунист» статью, раскрывающую идейно ошибочные
взгляды Сахарова и антиобщественный характер его действий.
10 июля. Ю. Андропов информирует: «Сахаров активизирует свою
антиобщественную деятельность. Это выражается прежде всего в сборе
им подписей под обращениями с предложениями об амнистии и отмене
смертной казни…» КГБ рекомендует: поручить Президиуму АН
СССР принять меры по оказанию на Сахарова соответствующего воз-
176
действия и созданию нетерпимой обстановки среди ученых к его поступкам.
11 июля. Члены Политбюро изучают информацию Андропова.
12 июля. Совет ЦК рассматривает предложение Андропова и при-
нимает решение: «...выступать со статьей сочтено в настоящее время
нецелесообразным».
7 сентября. Заместитель председателя КГБ Цинев информирует о
попытке демонстрации протеста (50 человек) у посольства Ливана против террористической акции, совершенной 5 сентября в Мюнхене экстремистской палестинской организацией. «Среди задержанных оказался академик Сахаров».
26 октября. Сахаров едет в Ногинск на суд над астрофизиком
К. Любарским, подписывает телеграмму в его защиту на имя Генерального прокурора СССР и Генерального секретаря ООН. В тот же день
дает у себя дома первое интервью иностранному корреспонденту — Дж.
Аксельбанку.
9 ноября. Пишет открытое обращение в защиту политзаключен-
ного, психиатра С. Глузмана.
5 декабря. Участвует в демонстрации у памятника Пушкину.
Ю. Андропов информирует о «провокационной вылазке группы анти-
общественных элементов» 5 декабря на Пушкинской площади, в которой участвовали академик Сахаров с женой.
Глава 17. 1973 год (январь — сентябрь)
Первые публичные осуждения, интервью Улле
Стенхольму, предупреждение в Генпрокуратуре и первая
пресс-конференция. Первая кампания травли, «в Нарым»
почему-то не сослали
Первые публичные осуждения, интервью
Улле Стенхольму, предупреждение в Генпрокуратуре
и первая пресс-конференция
Сахаров:
«В феврале 1973 года в “Литературной газете” появилась статья ее
главного редактора Александра Чаковского. Статья разбирала мою работу пятилетней давности — “Размышления о прогрессе...”. Известно,
что, хотя на первой странице “Литературной газеты” стоит, что это орган Союза советских писателей, фактически она часто используется как
рупор ЦК КПСС, а сам Чаковский, говорят, пользуется доверием Брежнева и даже якобы — один из авторов его “Воспоминаний”. В своей статье Чаковский характеризовал меня как наивного и тщеславного человека, “кокетливо размахивающего оливковой ветвью” и пропагандиру-
177
ющего утопические и поэтому вредные идеи так называемой
конвергенции. Общий тон статьи — скорее снисходительный к моему
невежеству в общественных вопросах, чем “клеймящий”. Занялся, дескать, не своим делом и напутал в простых вещах. Таким образом, “заговор молчания” по отношению ко мне был прерван. Почему это было
сделано именно тогда, в 1973 году, не знаю».
1973 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описа-
ние рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ
СССР:
Январь. Сахаров избран членом Международного консультативно-
го комитета Лиги прав человека. Пишет письмо (вместе с Е. Г. Боннэр)
Председателю КГБ СССР Ю. Андропову в защиту арестованного математика Ю. Шихановича.
14 февраля. «Литературная газета» публикует статью главного ре-
дактора А. Чаковского «Что же дальше», представляя в снисходительном тоне как невежественную в общественных вопросах работу Сахарова 1968 г. «Размышления о прогрессе…».
18 февраля. Ю. Андропов информирует: «...впервые в советской
прессе упоминается имя академика Сахарова как человека, занимающего антиобщественной деятельностью».
КГБ рекомендует: «…целесообразно исключить впредь упомина-
ние имени Сахарова в официальных публикациях советской прессы».
21 февраля. ЦК КПСС соглашается с мнением Андропова.
Сахаров:
Март. Подписывает открытое письмо в ЮНЕСКО «О присоедине-
нии СССР к Всемирной конвенции по авторскому праву».
Май — июнь. Пишет открытые письма в защиту политзаклю-
ченных (А. Амальрика, Л. Убожко, Е. Левич, В. Борисова, Л. Плюща)
и телеграмму в защиту Ф. Руппеля, желающего репатриироваться с
семьей в ФРГ.
Сахаров:
«2 июля 1973 года я дал свое второе интервью для иностранной
прессы. Оно оказалось очень важным — как по существу, т. к. касалось
принципиальных вопросов, так и по своему воздействию. Интервью получило широкое распространение, вызвало острую реакцию КГБ и оказало большое влияние на мою судьбу. Это интервью я дал корреспонденту шведского радио и телевидения Улле Стенхольму… Улле сел на
кровать напротив меня (а я в кресло), достал магнитофон и поднес микрофон к моему рту.
— Что вы думаете о..?
Интервью началось. Вопросы касались общей оценки природы со-
ветского строя, возможностей его изменения, возможного влияния на
это диссидентов, отношения к ним властей, положения с правами человека. Я впервые говорил перед микрофоном на общие темы, это было
трудно, но в то же время отсутствие боязни впасть в самоповторение
178
расковывало меня. Мне кажется, интервью получилось. Через неделю
оно было передано зарубежными радиостанциями и в течение следующих двух недель неоднократно повторялось. А потом грянул гром!
Вновь была использована “Литературная газета”. В ней появилась статья ее обозревателя Юрия Корнилова (сотрудника АПН — агентства
печати “Новости” — опять-таки якобы независимого, а на самом деле
одного из главных орудий КГБ). В этой статье особенно резко осуждалась (без точного цитирования, так что было не совсем ясно, о чем идет
речь) моя характеристика построенного в СССР общества как государственного капитализма с предельной партийно-государственной монополией в области экономики, идеологии и культуры. Острота реакции
показывала, что я “попал в точку”».
БА:
О реакции московской научной общественности на Сахарова в ус-
ловиях, когда его имя все чаще и чаще звучало по «вражеским голосам». Ниже письмо Е. Г. Боннэр в период, когда я готовил книгу о
моем отце [11].
Елена Боннэр (из письма Борису Альтшулеру 18 января
2009 г.):
«Дорогой Боря! Мне мало что есть написать о твоем отце. Я ведь
только присутствовала, настоящего общения с ним у меня не было.
Получится пересказ того, что говорил Андрей, да еще неточный, потому что точности время смывает, как вода. Но я очень хорошо помню знакомство с Львом Владимировичем и с твоей мамой Марией
Парфеньевной
1
.
Было начало лета 1973 года. В Москве шел очередной международ-
ный кинофестиваль. Андрей купил билеты на какие-то просмотры в
Дом ученых. Наши места оказались рядом со Львом Владимировичем
и твоей мамой. Андрей был явно обрадован таким соседством, и, как
мне показалось, твои родители тоже. На каждом просмотре обычно
демонстрировали два фильма. В антракте, который между двумя
фильмами длился минут двадцать, а может и больше, мы вчетвером
вышли на улицу, чтобы продышаться, — в зале было очень душно. А я
сразу заторопилась на улицу, чтобы покурить. В маленьком садике
перед входом в Дом ученых было тесно, но вокруг нашей четверки образовалось некоторое пустое пространство, как будто был невидимый, но явно очерченный круг, куда нельзя ступать, хотя некоторые
люди, явно знакомые Андрею, не входя в круг, слегка кивали — то ли
здоровались, то ли случайно трясли головой. Неестественность этого движения как-то четко обозначалась на фоне очень благожелательного разговора твоих папы и мамы с Андреем. Почему все эти
1
Л. В. Альтшулер и М. П. Сперанская были хорошо знакомы с Сахаровым
по жизни на «объекте» в 1950–1960 гг.
179
давно знакомые с Андреем люди так себя вели? Ведь еще не было вызова Андрея к Малярову. Соответственно, не было его (Андрея) пресс-конференции, обвинительного письма в его адрес сорока академиков и
последующей газетной анти-сахаровской травли, отраженной в
сборнике “Pro et contra”.
Лев Владимирович в декабре того же 1973 года посетил нас в ака-
демической больнице. А потом был долгий перерыв, когда я с ним не
встречалась. А после нашего возвращения из Горьковской ссылки было
несколько вечеров на нашей кухне, долгое чаепитие с чем-нибудь вкусным специально мной приготовленным. Немножко по Блоку “Авось и
распарит кручину, хлебнувшая чаю душа”. Правда кручины уже не
было. Даже наоборот — мерещились какие-то светлые дали — как
будто мы все стали чуток Маниловыми. И время стало двигаться с
иной скоростью, как бы толкая нас к неоправданной эйфории.
Но горьковская семилетняя без месяца изолированность с января
1980 по конец декабря 1986 года — она навсегда сохранилась. Как сохранилось в памяти, что в каждый мой приезд в Москву (они были
возможны до апреля 1984 года — до моего задержания в Горьком и
суда) среди тех, кто встречал или провожал меня, помогал с почтой,
покупками еды и книг и регулярно писал письма Андрею, всегда был
ты, Боря. И мне во время этих “блоковских” чаепитий всегда хотелось, но я почему-то не решилась, поблагодарить Льва Владимировича за тебя. И эта моя записка — не воспоминания. Это благодарность! Благодарность за то, что ты один из тех, кто в то время
житейски как бы буднично был с нами, также как Литинские-Кагановы, Галя Евтушенко, Копелевы-Грабари, Бэла Коваль, Юра Шиханович, Наташа Гессе, Маша Подъяпольская, трагически рано ушедший из жизни Андрей Малишевский, Шинберги. И внешне вроде в поведении вас всех нет ничего, о чем стоит говорить, — повседневность.
Но в той нашей жизни такая “повседневность”, это особые черты
души и нравственности. Есть такой с советских времен словесный
штамп “солдаты невидимого фронта”. Вы и были такими солдатами. С риском для себя, для своей семьи. С нами. За нас. Были тем воздухом (не нарочно, но опять получается по Блоку), тем воздухом, которым можно было дышать. И который я при каждом возвращении в
Горький, в Щербинки привозила Андрею».
Сахаров:
«16 августа я отправился по повестке к Малярову, заместителю Ге-
нерального прокурора СССР, в Прокуратуру СССР (Пушкинская, 15;
мне потом придется еще два раза оказаться в этом здании). Я поехал на
академической машине; Люся сопровождала меня и, волнуясь, ждала,
пока я разговаривал. Когда я вышел, живой и здоровый, не арестованный, она попросила меня ничего ей не говорить, а приехав домой, сразу, по памяти, записать весь разговор. Это был хороший совет. Моя запись была опубликована в “Нью-Йорк таймс” (с иллюстрацией, изобра-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]