Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
Лишь один человек после совещания подошел ко мне и выразил
солидарность с моей точкой зрения. Это был Юрий Аронович Зысин,
ныне уже покойный».
БА:
АДС рассказывал мне, уже после ссылки, о том, как после этого собра-
ния в Кремле Хрущев вызвал его «для разноса». Когда Андрей Дмитриевич вошел в его кабинет, Хрущев поднялся, подошел к нему и, не здороваясь, не приглашая садиться, начал сердито выговаривать, постепенно
все более возбуждаясь. В конце концов он перешел на крик, покраснел,
стал топать ногами («Если мы будем слушать таких, как ты, нас сломают,
сомнут!»). Сахаров, который почти на голову выше Хрущева, стоял и молча слушал. Откричавшись две-три минуты, Хрущев кратко сказал:
«Иди!» А когда Сахаров вышел из его кабинета, он лицом к лицу столкнулся с Л. И. Брежневым, в то время одним из секретарей ЦК КПСС,
который через три года в результате кремлевского переворота в октябре
1964 г. сменил Хрущева на посту высшего руководителя СССР.
Брежнев был знаком с Сахаровым по «бомбовым» делам, и, как рас-
сказал Андрей Дмитриевич, все то время, пока он, покинув кабинет
Хрущева, шел по очень, очень длинному кремлевскому коридору, Брежнев шел следом и говорил, как он уважает Сахарова — и как ученого, и
его общественные позиции и т. п. (когда Хрущева отправили в отставку,
то одним из обвинений в его адрес было то, что он не прислушивается к
голосу ученых). Да, они там — «на верхнем этаже власти» — хорошо
знали Сахарова, хотя сам он всегда оставался «по ту сторону окна».
«Царь-бомба», XXII Съезд КПСС, трижды Герой
социалистического труда — опять в Кремле
Сахаров:
«Я видел после этого памятного для меня дня Хрущева еще два раза.
Первая из этих встреч состоялась еще до испытаний, где-то в середине
августа… Во время доклада Харитона я молча сидел недалеко от Хрущева. Он спросил, обращаясь скорее к Харитону, чем ко мне:
— Надеюсь, Сахаров понял свою ошибку?
Я сказал:
— Моя точка зрения осталась прежней. Я работаю, выполняю при-
каз.
Хрущев пробормотал что-то, что — я не понял. Потом он выступил с
небольшой речью. Суть ее была в том, как важна наша работа в нынешней напряженной обстановке. Упомянул приезд специального помощника Президента США по вопросам разоружения Джона Мак-Клоя,
который, по-видимому, прощупывал какие-то возможности компромиссов. Хрущев рассказал ему о предстоящих испытаниях, в том числе о
намеченном испытании 100-мегатонной бомбы. Сенатор был со взрослой
дочерью; по словам Хрущева, она расплакалась…
101
Подготовка к испытанию шла быстро и легко, т. к. во время трех лет
моратория был накоплен большой “задел” идей, расчетов и предварительных разработок.
Наряду с испытательными взрывами по приказу Хрущева были за-
планированы и военные учения с использованием ядерного оружия
(кажется, эти планы не были осуществлены, за одним исключением).
Вот один из таких планов: 50 стратегических бомбардировщиков должны были пройти в стратосфере над всей страной в боевом строю, преодолеть ПВО “синих” и нанести бомбовый удар по укрепленному району
“противника”; при этом 49 самолетов должны были сбросить макетные
бомбы, но один — боевую термоядерную! Были и еще более “серьезные”
планы — с использованием баллистических ракет. Хрущев действительно не был “слюнтяем”!
***
В начале октября я выехал в Москву для обсуждения расчетов, в
особенности “большого” изделия… Шли последние дни перед отправкой “мощного”. Для его сборки было выделено специальное помещение.
Сборка велась прямо на железнодорожной платформе. Через несколько дней стена цеха должна была быть разобрана и платформа (как
всегда — ночью), прицепленная к литерному поезду, под зеленый свет
отправиться в тот пункт, где изделие погрузят в бомболюк самолетаносителя...
Испытания “мощного” изделия проходили в один из последних дней
заседаний ХХII съезда КПСС. Конечно, это было не случайно, а составляло часть психологической программы Хрущева».
БА:
XXII Съезд КПСС проходил с 17 по 31 октября 1961 г. Н. С. Хрущев
во время своего выступления объявил, что к 1980 г. в СССР будет построен коммунизм. Съезд усилил меры борьбы с культом личности Сталина, начатые XX Съездом в 1956 г. Впервые в радиорепортажах и на
страницах газет, информировавших советских людей о работе съезда,
прозвучали слова о «чудовищных преступлениях» и необходимости восстановления «исторической справедливости», а также рассказы об арестах, пытках и убийствах, происходивших при Сталине по всей стране.
После XXII Съезда были переименованы города и объекты в СССР, названные в честь Сталина, сняты памятники, а его тело вынесено из
Мавзолея.
После заключительного выступления Хрущева 30 октября слово по
внеочередному вопросу попросил первый секретарь Ленинградского
обкома Спиридонов, предложивший удалить тело Сталина из Мавзолея. Делегат съезда, член партии с почти шестидесятилетним стажем
Лазуркина заявила, что накануне советовалась с Лениным, который
будто бы «стоял перед ней как живой» и говорил, что ему «неприятно
102
лежать в гробу рядом со Сталиным, принесшим столько бед партии».
(«Стенографический отчет…», т. 3, с. 121).
17 октября 1961 г. в отчетном докладе XXII Съезду КПСС Н. С. Хру-
щев под аплодисменты делегатов на весь мир заявил: «…очень успешно
идут у нас испытания и нового ядерного оружия. Скоро мы завершим
эти испытания. Очевидно, в конце октября. В заключение, вероятно,
взорвем водородную бомбу мощностью в 50 миллионов тонн тротила. Мы говорили, что имеем бомбу в 100 миллионов тонн тротила.
И это верно. Но взрывать такую бомбу мы не будем, потому что если
взорвем ее даже в самых отдаленных местах, то и тогда можем окна
у себя повыбить. Поэтому мы пока воздержимся и не будем взрывать
эту бомбу. Но, взорвав 50-миллионную бомбу, мы тем самым испытаем устройство и для взрыва 100-миллионой бомбы». Под бурю апло-
дисментов Н. С. Хрущев сказал и о «тех, которые работают над совершенствованием ядерного оружия. Мы гордимся этими товарищами,
воздаем им должное, радуемся их творческим успехам, которые способствуют укреплению оборонной мощи нашей Родины, укреплению
мира во всем мире».
Такое упреждающее заявление о предстоящем испытании с указа-
нием сроков и ожидаемой мощности изделия было беспрецедентным.
«Царь-бомба», «Кузькина мать», «Изделие В» или просто «Иван» —
все эти названия прочно закрепились за изделием АН602, сконструированным А. Д. Сахаровым и его коллегами В. Б. Адамским, Ю. Н. Бабаевым, Ю. Н. Смирновым и Ю. А. Трутневым. Бомба длиной около восьми метров и примерно два метра в поперечнике не помещалась в Ту-95.
Конструкторам пришлось вырезать часть корпуса стратегического бомбардировщика и установить в нем специальное крепление. Но даже
при этом «Царь-бомба» наполовину торчала из самолета. Бомба (вместе
с парашютной системой) весила 26 тонн.
В 20-х числах октября термоядерное устройство в условиях строгой
секретности доставили из Арзамаса-16 на авиабазу Оленья на Кольском полуострове.
Утром 30 октября с авиабазы по направлению к Новой Земле выле-
тели два самолета: Ту-95 и лаборатория Ту-16. Через два часа после
вылета бомбу сбросили с парашютом на высоте примерно десять тысяч
метров в пределах ядерного полигона Сухой Нос. В 11:33 по московскому времени, когда парашютная система опустилась до высоты 4,2 тысячи метров, бомба была приведена в действие. Последовала ослепительная вспышка, длившаяся около минуты, вверх поднялась ножка ядерного гриба. За 40 секунд он вырос до 30 километров, а затем разросся до
67 километров, диаметр купола достиг 20 километров. Взрывная волна
три раза обогнула земной шар.
Несмотря на густую облачность, световой импульс наблюдался на
расстоянии более тысячи километров от точки взрыва. В близлежащих поселках были разрушены жилые дома. Из-за электромагнитно-
103
го излучения на территории в сотни километров от полигона примерно на 50 минут пропала радиосвязь. Однако уже через два часа после
взрыва в эпицентре могли работать ученые: загрязнение в этом районе
оказалось практически безопасным для здоровья — один миллирентген в час.
По окончательным оценкам специалистов, мощность «Царь-бомбы»
составила более 50 мегатонн в тротиловом эквиваленте. Это примерно
в четыре тысячи раз мощнее атомной бомбы, сброшенной США на Хиросиму в 1945 г. (13 килотонн).
Цифры «50 мегатонн» мало что говорят непосвященным. А вот неко-
торые наглядные параметры термоядерного взрыва в 350 раз меньшей
мощности — 140 килотонн (проект «Чаган» — первый советский промышленный термоядерный взрыв 15 января 1965 г., Казахстан): взрывное устройство внешне представляло собой контейнер диаметром
86 сантиметров и длиной три метра; оно было заложено в пойме реки
Чаган в скважине на глубине 178 метров; взрыв выбросил 10,3 миллиона тонн грунта на высоту 950 метров, образовав воронку диаметром
430 метров и глубиной 100 метров.
Сахаров:
«В феврале (или марте) 1962 года вышел Указ Президиума Верхов-
ного Совета СССР о награждении многих работников обоих объектов,
Министерства, смежных институтов, опытных заводов и производств,
работников службы испытаний, военнослужащих приданных частей за
участие в испытаниях. По этому указу я был награжден третьей медалью Героя Социалистического Труда…
Вручение наград происходило в Кремле, в очень торжественной об-
становке. Вручал награды Хрущев в присутствии членов Политбюро
ЦК и Президиума Верховного Совета.
Я помню, что, когда я шел по коридору по направлению к залу, из
какого-то бокового коридорчика выскочил, почти выбежал Л. И. Брежнев. Он увидел меня и очень экспансивно приветствовал, схватив обе
мои руки своими, тряся их и не выпуская несколько секунд.
Хрущев прицепил мне третью звезду рядом с двумя другими и рас-
целовал. После церемонии Хрущев опять пригласил нас в банкетный
зал; меня посадили на почетное место между Хрущевым и Брежневым
(а справа от Хрущева сидел Харитон). Хрущев опять произнес речь, но
на этот раз она была совсем в другом духе. Он вспоминал войну, какие-то эпизоды Сталинграда, призывая в свидетели сидевших тут же
маршалов, благодарил нас за нашу работу и говорил, что она препятствует возникновению войны. Но опасность есть…
В конце речи Хрущев, вспомнив вскользь об эпизоде с моей запи-
ской 10 июля, сказал, что Харитон и Сахаров хорошо поработали, и расцеловал нас по очереди. Потом речь произнес Брежнев — она тоже кончилась поцелуями».
104
Трагедия «двойного испытания»: «Я упал головой на стол
и заплакал». Московский договор о запрещении испытаний
августа 1963 г.
Сахаров:
«Еще в 50-е годы сложившаяся у меня точка зрения на ядерные ис-
пытания в атмосфере как на прямое преступление против человечества, ничем не отличающееся, скажем, от тайного выливания культуры
болезнетворных микробов в городской водопровод, — не встречала никакой поддержки у окружавших меня людей…
В СССР намечалась весьма серьезная серия испытаний на осень
(1962 г.). При этом меня особенно беспокоило, с точки зрения радиоактивного вреда, что самое мощное (и поэтому самое “вредное”) изделие
было задублировано…»
БА:
Далее Сахаров подробно описывает его невероятные усилия с целью
предотвратить двойное испытание сентября 1962 г. В своей позиции,
что достаточно одного испытания, он убедил министра Е. П. Славского,
затем летал на Урал на второй объект («Челябинск-70» — «Египет») к
его руководителю и своему бывшему однокурснику по физфаку МГУ
Е. И. Забабахину, который тоже согласился на одно испытание, но при
условии, что испытана будет «их» бомба. Однако в последний момент в
«Челябинске-70» изменили конструкцию (увеличили вес) их бомбы, и
очень неудачно: испытание показало, что ожидаемого увеличения мощности не произошло. В результате Славский нарушил его с Сахаровым
договоренность о проведении одного испытания и приказал также испытать более совершенное изделие «Арзамаса-16». В отчаянии Сахаров
дозвонился Хрущеву, но это не помогло.
Сахаров:
«Это уже было окончательное поражение, ужасное преступление со-
вершилось, и я не смог его предотвратить!
Чувство бессилия, нестерпимой горечи, стыда и унижения охватило
меня. Я упал лицом на стол и заплакал.
Вероятно, это был самый страшный урок за всю мою жизнь: нельзя
сидеть на двух стульях! Я решил, что отныне я в основном сосредоточу
свои усилия на осуществлении плана прекращения испытаний…
Перехожу к рассказу о моем участии в заключении Московского до-
говора о запрещении испытаний в трех средах. Переговоры о запрещении ядерных испытаний велись уже на протяжении нескольких лет и
зашли в тупик из-за проблемы проверки подземных испытаний. На эти
технические трудности накладывались политические — то слегка затухающее, то вспыхивающее вновь взаимное недоверие.
Игорь Евгеньевич (вместе с Арцимовичем и некоторыми другими
известными мне людьми) входил в комиссию экспертов, работавшую в
105
Женеве под председательством академика Е. К. Федорова (бывшего
“папанинца”, обеспечивавшего четкое партийное руководство). Они
встречались с замечательными людьми, такими как Ганс Бете, гуляли
по берегу Женевского озера. Но преодолеть тупик они были не в состоянии.
Решение, однако, существовало. Еще в конце 50-х годов некоторые
журналисты и политические деятели, в их числе президент США
Д. Эйзенхауэр, предложили заключить частичное соглашение о прекращении испытаний, исключив из него спорный вопрос о подземных
испытаниях. Советская сторона тогда, однако, уклонилась от обсуждения этого предложения (под каким-то демагогическим предлогом). Летом 1962 года сотрудник теоретического отдела Виктор Борисович
Адамский напомнил мне о предложении Эйзенхауэра и высказал
мысль, что сейчас, возможно, подходящее время, чтобы вновь поднять
эту идею. Его слова произвели на меня очень большое впечатление, и я
решил тут же поехать к Славскому.
Славский находился тогда в правительственном санатории в Бар-
вихе. Я доехал на министерской машине до ворот санатория, отпустил
водителя и по прекрасному цветущему саду прошел в тот домик, где
жил Ефим Павлович. Он встретил меня очень радушно. Я изложил
идею частичного запрещения, не упоминая ни Эйзенхауэра, ни Адамского; я сказал только, что это — выход из тупика, в который зашли
Женевские переговоры, выход, который может быть очень своевременным политически. Если с таким предложением выступим мы, то почти
наверняка США за это ухватятся. Славский слушал очень внимательно
и сочувственно. В конце беседы он сказал:
— Здесь сейчас Малик (заместитель министра иностранных дел).
Я поговорю с ним сегодня же и передам ему вашу идею. Решать, конечно, будет “сам” (т. е. Н. С. Хрущев).
Через несколько месяцев Славский позвонил мне на работу и сооб-
щил: “Ваше предложение вызвало очень большой интерес наверху, и,
вероятно, вскоре будут предприняты какие-то шаги с нашей стороны”.
Еще через несколько месяцев после этого разговора, как известно,
СССР предложил США заключить Договор о запрещении испытаний в
трех средах (в атмосфере, под водой и в космосе). Кеннеди приветствовал эту инициативу Хрущева, и вскоре Договор был подписан в Москве
(5 августа 1963 г. Договор подписали СССР, США и Великобритания).
Он стал известен под названием Московского договора.
Я считаю, что Московский договор имеет историческое значение. Он
сохранил сотни тысяч, а возможно, миллионы человеческих жизней —
тех, кто неизбежно погиб бы при продолжении испытаний в атмосфере,
под водой и в космосе. Но, быть может, еще важней, что это — шаг к
уменьшению опасности мировой термоядерной войны. Я горжусь своей
сопричастностью к Московскому договору».
106
Глава 10
«Атомная торпеда», внутренние установки Сахарова
и глобальные последствия «странностей гения»
Сахаров:
«Чтобы кончить с темой “большого” изделия, расскажу тут некую
оставшуюся “на разговорном уровне” историю — хотя она произошла
несколько поздней. Но она важна для характеристики той психологической установки, которая заставляла меня проявлять инициативу
даже в тех вопросах, которыми я формально не был обязан заниматься,
и вообще работать не за страх, а за совесть. Эта установка продолжала
действовать даже тогда, когда по ряду вопросов я все больше отходил от
официозной линии. Конечно, в основе ее лежало ощущение исключительной, решающей важности нашей работы для сохранения мирового
равновесия в рамках концепции взаимного устрашения (потом стали
говорить о концепции гарантированного взаимного уничтожения). После испытания “большого” изделия меня беспокоило, что для него не
существует хорошего носителя (бомбардировщики не в счет, их легко
сбить) — т. е. в военном смысле мы работали впустую. Я решил, что таким носителем может явиться большая торпеда, запускаемая с подводной лодки. Я фантазировал, что можно разработать для такой торпеды прямоточный водо-паровой атомный реактивный двигатель. Целью
атаки с расстояния несколько сот километров должны стать порты противника. Война на море проиграна, если уничтожены порты, — в этом
нас заверяют моряки. Корпус такой торпеды может быть сделан очень
прочным, ей не будут страшны мины и сети заграждения. Конечно,
разрушение портов — как надводным взрывом “выскочившей” из воды
торпеды со 100-мегатонным зарядом, так и подводным взрывом — неизбежно сопряжено с очень большими человеческими жертвами.
Одним из первых, с кем я обсуждал этот проект, был контр-адмирал
Ф. Фомин (в прошлом — боевой командир, кажется Герой Советского
Союза). Он был шокирован “людоедским” характером проекта и заметил в разговоре со мной, что военные моряки привыкли бороться с вооруженным противником в открытом бою и что для него отвратительна
сама мысль о таком массовом убийстве. Я устыдился и больше никогда
ни с кем не обсуждал своего проекта. Я пишу сейчас обо всем этом без
опасений, что кто-нибудь ухватится за эти идеи, — они слишком фантастичны, явно требуют непомерных расходов и использования большого
научно-технического потенциала для своей реализации и не соответствуют современным гибким военным доктринам, в общем — мало интересны. В особенности важно, что при современном уровне техники
такую торпеду легко обнаружить и уничтожить в пути (например, атомной миной). Разработка такой торпеды неизбежно была бы связана с
107
радиоактивным заражением океана, поэтому и по другим причинам не
может быть проведена тайно».
БА:
Недоброжелатели Сахарова, а их немало еще с советских времен,
причем очень влиятельных, конечно же, ухватились за эту покаянную
(«я устыдился») страницу его «Воспоминаний», где контр-адмирал Фомин назвал людоедом «великого гуманиста». В этих обвинениях проявляется полное непонимание (давайте условно считать его не заказным,
а искренним) психологии большинства людей, причастных к созданию
ядерной мощи СССР. Советские люди, включая и Сахарова в 1950-е,
1960-е годы, верили в безусловное миролюбие советской внешней политики и в реальность империалистической военной угрозы.
Это мироощущение точно отражают цитированные выше слова Хру-
щева на XXII Съезде КПСС о том, что укрепление обороноспособности
нашей Родины — это и есть борьба за мир во всем мире. Вера эта шла
рука об руку с верой в коммунистические идеалы, в то, что, несмотря на
все «сталинские» извращения и «хрущевские» глупости, будущее мира
за социализмом, а капитализм неизбежно уйдет в прошлое. Есть же
народная мудрость: «Трезвый пьяного не разумеет». Вот и нам, живущим в совсем другую эпоху, практически невозможно все это понять.
«Я знаю, что Он такой же человек, как и мы. Но не могу я себе представить, что Он, как и мы, ходит в туалет. Не могу, и все!» — так в конце
1940-х (70-летие Сталина, в Москве выставка роскошных подарков Вождю) говорила матери моего друга немолодая ее сослуживица, уважаемый профессор. Наверно, это можно определить словами «социальный
наркотик». Аналогично и с верой в коммунистические идеалы, миролюбие социализма и т. п.
Нет, Сахаров заведомо не был людоедом и смерти миллионам аме-
риканцев от искусственного гигантского цунами никогда не желал.
Вспомним его шокировавший всех тост («...за то, чтобы наши изделия
также успешно взрывались над полигонами и никогда не взрывались
над городами») на банкете в честь успешного испытания 1955 г. Или
его переживания в связи с гибелью при этих испытаниях девочки и солдата. И его полное сопереживание Оппенгеймеру, который после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки вместо того, чтобы торжествовать,
плакал в кабинете у Трумена — плакал из-за невыносимости самой
мысли, что его — Оппенгеймера — творческие усилия одномоментно
лишили жизни сотню тысяч людей.
Или уж совсем «странные», казавшиеся окружающим нелепыми пе-
реживания Сахарова по поводу неизбежной гибели нескольких тысяч
человек в ближайшие пять тысяч лет по причине сегодняшних ядерных испытаний. Объясняя эту свою странность, он написал в «Воспоминаниях»: «Большую психологическую роль при этом (и в дальнейшем)
играла некая отвлеченность моего мышления и особенности эмоциональной сферы». Проявлялись эти особенности эмоциональной сферы и
108
на бытовом уровне. В их коттедже в Сарове завелись мыши; уезжая с
детьми в Москву, Клавдия Алексеевна наказала АДС устанавливать
мышеловки и оставила для этого сыр. Что делает Сахаров, оставшись
один? Нарезает сыр кусочками и раскладывает для мышек на крыльце.
Или еще более яркий пример, описанный Еленой Георгиевной Боннэр:
когда они в ссылке в Горьком гуляли по парку, Андрей Дмитриевич,
увидев лежащую пустую бутылку, обязательно останавливался, поднимал ее и втыкал вертикально горлышком в землю. На удивленный вопрос «Зачем?» он пояснил, что если муравей заползет в лежащую бутылку, то он вверх по гладкому стеклу не сможет выбраться и погибнет.
Вот он и переворачивал бутылки, дабы предотвратить эту пусть и локальную, но все-таки катастрофу.
Конечно, странный. Но благодаря этим странностям гения был в
1963 г. заключен Московский договор о запрете ядерных испытаний
в трех средах (на земле, в атмосфере и под водой), то есть прекратилось
то самое радиоактивное загрязнение окружающей среды, которое так
мучило Сахарова. И остановка в конце 1980-х смертоносной гонки ядерных вооружений СССР и США произошла ведь тоже из-за этих его
странностей. Действительно, чем для сильных мира сего, для лидеров
сверхдержав — «реальных политиков» какой-нибудь репрессированный инакомыслящий отличается от того муравья? А Сахаров заставил
их думать об этом. Его знаменитая триада «Мир, прогресс, права человека», вынесенная в заглавие его Нобелевской лекции 1975 г., — это
ведь тоже «странность» (ну причем тут права человека, когда речь идет
о таких серьезных вещах!?). Но именно это сработало на сто процентов!
Или, говоря словами самого Сахарова: «В конечном итоге нравствен-
ный выбор оказывается самым прагматичным».
А что касается «людоедской» торпеды, то Сахаров не знал (а контр-
адми рал Фомин не мог ему это сказать по очевидным соображениям секретности), что идея накрыть страну-врага гигантским цунами активно
изучалась еще до того разговора Сахарова с Фоминым. Впервые такое
предположение о возможном военном использовании Советским Союзом
50-мегатонного термоядерного заряда высказал в интервью журналистам командир американской атомной подводной лодки, наблюдавшей
за испытанием «Царь-бомбы». Вырезку из журнала доставили Хрущеву,
и тот поручил «министрам среднего машиностроения и обороны с при-
влечением [академика] М. А. Лаврентьева
1
проработать этот вопрос».
(См. обо всей этой истории подробнее в статье: Горелик Геннадий. Загадки людоедской торпеды // Троицкий вариант. 2018, 10 апреля. № 251.
URL: https://trv-science.ru/2018/04/10/zagadki-lyudoedskoj-torpedy/).
Юрий Смирнов, сотрудник Сахарова по созданию «Царь-бомбы», го-
ворил мне, что в этих испытаниях были сооружены модели тихоокеан-
1
Михаил Алексеевич Лаврентьев (1900–1980) — математик, основатель
Сибирского отделения АН СССР и Новосибирского Академгородка, вице-президент АН СССР (1957–1976).
109
ского и атлантического побережий США, на которые накатывали волны, порожденные подводными подрывами обычной взрывчатки. Вывод: ничего не получится, так как Атлантика слишком мелководна, а
гигантское цунами в Тихом океане приведет только к уничтожению
Калифорнии. Дальше волну не пропустят Кордильеры, что с военной
точки зрения бесполезно.
А вот об этом же официальная информация. «После успешного испы-
тания сверхмощного термоядерного заряда “Иван” высказывалось
мнение, что взрыв нескольких таких зарядов вблизи Американского
материка может образовать такие поверхностные волны, которые
вызовут затопление значительной части прибрежной полосы США и
нанесут ущерб, сравнимый с ущербом от волн цунами. Хрущев Н. С.
поручил военным научным организациям и Академии наук изучить
эту проблему. Работу по этой теме назвали “Лавина”. Было решено
провести модельные испытания с использованием тротиловых зарядов весом до десяти тонн летом 1964 года. Местом проведения испытаний была выбрана северная часть губы Белушьей на Новой Земле,
где были достаточные глубины и пологий берег» (в книге «Ядерные
испытания в Арктике», М.: Росатом, 2006, с. 392–394), URL: http://elib.
biblioatom.ru/text/yadernye-ispytaniya_kn1_t1_2006/go,392/).
Бессменным руководителем всех военно-морских ядерных испыта-
ний в СССР был контр-адмирал Петр Фомин. Но рассказывать об этом
Сахарову он права не имел. Надо сказать, что П. Ф. Фомин, как и многие в руководстве ВМФ СССР, выступал против гигантомании в ядерных вооружениях. Не нравилась ему и идея ядерной торпеды, о чем он
и сказал Сахарову. Сахаров к этому вопросу больше не возвращался,
но, как сказано выше, по поручению Хрущева испытания возможностей
затопить США проводились и, к счастью, дали отрицательный результат.
Интересно, что та же идея отрабатывалась и в США. Среди участ-
ников II Международной сахаровской конференции по физике 2002 г.
у нас в Физическом институте имени П. Н. Лебедева РАН было несколько американских физиков-ядерщиков. И один из них (Maurice Shapiro)
рассказал мне в частной беседе, что, когда он в молодости работал в
Лос-Аламосе, ему поручили рассчитать параметры водородной бомбы,
подрыв которой в глубине океана создаст волну, способную уничтожить
СССР. Он честно провел расчеты и пришел к выводу, что создать цунами высотой один километр в Северном Ледовитом океане вполне возможно, единственное условие — подрыв сверхбомбы на глубине один
километр, то есть океан должен быть достаточно глубокий. Вывод его
отчета был негативным: с учетом географических размеров Советского
Союза делать это бесполезно, до Москвы и сибирских ядерных шахт
волна не дойдет. Не говоря уже о том, что эта волна пойдет концентрическими кругами во все стороны, включая США, Канаду и Европу (от
Англии очевидно ничего не останется).
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]