Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
Формальной причиной отставки Малышева было недостаточное
якобы внимание, которое он уделял (т. е. не уделял) организации “второго объекта” — аналогичной нашему объекту организации с такими
же основными задачами
1
. Начальство предполагало, что наличие двух
организаций, конкуренция между ними приведут к возникновению новых идей, к выдвижению новых руководителей, вообще к расширению
фронта исследований. Малышев, кажется, считал, наоборот, организацию второго объекта распылением сил. Естественно, что Завенягин
сразу начал энергично организовывать второй объект. Туда поехали
работать (из числа людей, упоминавшихся мной выше) Забабахин, Зысин, Романов, Феоктистова.
Сложные взаимоотношения со вторым объектом во многом опреде-
лили наш “быт” в последующие годы.
Я дальше рассказываю о трагедии двойного испытания 1962 года, о
своей попытке ее предотвратить. Министерство (особенно при преемниках Завенягина) явно протежировало второму объекту. Вероятно, далеко не случайно там была гораздо меньшая еврейская прослойка в руководстве (а у нас Харитон, Зельдович, Альтшулер, Цукерман, я, грешный, хотя и не еврей, но, быть может, еще похуже, и многие другие).
Министерские работники между собой называли второй объект “Египет”, имея в виду, что наш — “Израиль”, а нашу столовую для научных
работников и начальства (“генералку”) — синагогой.
***
Решения о сроке испытания только увеличили темп работы по
“третьей идее”, и без того очень напряженный. Я уже писал о тесном
взаимодействии с конструкторами. Получилось так, что особенно многое тут выпало на мою долю. Я, не дожидаясь окончательных расчетов
и вообще окончательной ясности, писал технические задания, разъяснял конструкторам то, что казалось мне особенно важным, писал “разрешения” на разумные послабления первоначально слишком жестких
технических условий; в общем, очень много брал на себя, на свою ответственность, опираясь не только на расчеты, но и на интуицию.
Я часто бывал в конструкторском секторе, завязал тесные, непосредственные деловые отношения с конструкторами, вполне оценил их нелегкий, кропотливый и требующий специфических знаний и способностей труд.
Но, конечно, особенно много все теоретики, и я в том числе, занимались расчетами. Еще на раннем этапе работы мне удалось найти некоторые приближенные описания существенных процессов, специфических
для “третьей идеи” (по математической форме это были автомодельные
решения уравнений в частных производных; замкнутую математическую форму им придал Коля Дмитриев; я до сих пор помню, что первоначально Зельдович не оценил моей правоты и только после работы Коли
поверил; с ним такое редко случается, он очень острый человек).
1
«Челябинск-70» в г. Снежинске на Урале.
81
Для расчета изделий, основанных на “третьей идее”, недостаточно
было анализа отдельных процессов в упрощающих предположениях —
нужны были новые методики сложных численных вычислений, пригодные для ЭВМ. Такие методики были разработаны математиками
объекта и московских специальных математических групп. Особенно
велика была роль группы, возглавлявшейся членом-корреспондентом
АН Израилем Моисеевичем Гельфандом
1
. Я много общался с ним и с
его сотрудниками, составляя фактически совместно с ними задания на
разработку основных программ. Это было очень хорошее общение, хотя
и не всегда простое. Иногда Израиль Моисеевич выходил из себя, кричал на сотрудников, случалось — и на меня. После такой вспышки он
несколько минут молча бегал взад и вперед по комнате, ероша свои
волосы. Успокоившись, он продолжал работу, иногда даже извиняясь
за резкость. На самом деле сотрудники, как мне кажется, любили Гельфанда, а он относился к ним вполне по-отечески.
***
В начале октября (1955 г.) изделие “третьей идеи”, страховочное
классическое изделие и еще одно, тоже предназначенное к испытаниям, были собраны, погружены в эшелон и отправлены на восток. В середине октября я отправился на испытания опять поездом, на этот раз с
“секретарями”, которые были приставлены ко мне с лета 1954 года.
Кроме них, в вагоне ехали еще два постоянных проводника (это был
вагон Ю. Б. Харитона).
Уезжали мы на испытание с Ярославского вокзала. Наш вагон был
прицеплен к экспрессу Москва — Пекин. На перроне собралось очень
много сотрудников КГБ в форме и без нее. “Секретари” познакомили
меня со своим начальником (начальником отдела личной охраны). Мы
вошли в вагон, радио заиграло “Москва — Пекин, Москва — Пекин”
(песня о советско-китайской дружбе с рефреном “Сталин и Мао слушают нас, слушают нас, слушают нас”), и поезд тронулся на восток…
Городок, в котором мы расположились, стоял прямо на берегу Иртыша. В середине ноября я впервые увидел осенний ледоход. Это явление
обычно для сибирских рек, текущих с юга на север, но для меня, проведшего всю жизнь в европейской части страны, оно было внове — величественное, удивительно красивое и завораживающее зрелище! Темная, бурая иртышская вода, покрытая тысячами воронок, несла на север голубовато-молочные льдины, кружила и с грохотом сталкивала
их. Смотреть на это хотелось часами, до боли в глазах и головокружения. Природа показывала свою первичную мощь, перед которой все выходящее из рук человека кажется ничтожной подделкой.
Приближался день Д (т. е. день испытания, по принятому в штабных документах способу обозначения). В день Д-2 состоялась “генеральная репетиция” (ГР — на том же языке). С самолета-носителя был
сброшен на парашюте макет изделия того же веса, обводов, расположе-
82
1
И. М. Гельфанд (1913–2009) — один из крупнейших математиков XX века.
ния центра тяжести. Было зарегистрировано срабатывание автоматики
в расчетный момент в расчетной точке, а также была проверена работа
всей очень сложной автоматики испытательного поля и многочисленных
расположенных на нем приборов, предназначенных для измерения
мощности взрыва и регистрации происходящих при этом процессов.
Испытание было намечено на 20 ноября. Самолет-носитель взлетел
с аэродрома под Семипалатинском с изделием в бомбо-люке. Все участники испытания заранее заняли свои места. Однако за час до испытания неожиданно изменилась погода, небо затянуло низкими облаками.
Бомбометание по оптическому прибору и, что особенно считалось важным, — все оптические измерения мощности и процессов взрыва оказались невозможными. Руководство приняло решение о переносе испытания. При этом возник вопрос о посадке самолета с термоядерным изделием на борту в непосредственной близости от Семипалатинска. Меня
и Зельдовича позвали в командный пункт, и мы написали заключение,
согласно которому при аварийной посадке нет оснований ожидать больших неприятностей. Окончательное решение о посадке должен был
принять Курчатов. Потом он говорил:
— Еще одно такое испытание, как в 1953 и 1955 году, и я уже пойду
на пенсию.
Вдобавок ко всему, за время, что самолет находился в воздухе, обледенела взлетно-посадочная полоса. По команде была поднята расположенная в Семипалатинске воинская часть; солдаты кое-как очистили
полосу, все обошлось.
Испытание изделия, в котором впервые была применена “третья
идея”, состоялось 22 ноября 1955 года. Видимость в этот день была хорошая, но имело место инверсное распределение температуры воздуха
(т. е. внизу был расположен более холодный воздух, а выше располагался более теплый, это приводит к “прижиманию” ударной волны к
земле). Метеорологическая служба и служба прогноза действия взрыва
дали согласие на проведение испытания.
Штаб испытания находился в здании одной из лабораторий на окраине того городка, в котором мы жили и работали. Большинство наблюдателей располагалось на так называемой “половинке” — на половине расстояния от центра испытательного поля до городка. В 1953 году я тоже
наблюдал испытание оттуда, но в этот раз мне, Зельдовичу и еще нескольким сотрудникам объекта и институтов, которые могли понадобиться руководителям испытания, было предложено находиться поблизости от штаба. Во дворе лаборатории был устроен невысокий помост, и
мы разместились на нем. Сразу за забором, окружавшим лабораторию,
начиналась степь. Она была покрыта тонким слоем снега, сквозь который торчали кое-где сухие ковыльные стебли.
***
За час до момента взрыва я увидел самолет-носитель; он низко пролетал над городком, делая разворот. Самолет, видимо, только что взлетел и еще не успел набрать высоту. Ослепительно белая машина со ско-
83
шенными назад крыльями и далеко вынесенным вперед хищным узким фюзеляжем, вся — движение и готовность к удару, производила
зловещее впечатление. Невольно вспомнилось, что у многих народов
белый цвет символизирует смерть (я как раз тогда прочитал об этом в
прекрасной книге Проппа).
Час томительного ожидания. Затем из установленного около помоста репродуктора мы услышали слова диспетчера (как всегда, с какой-то торжественной интонацией, почти “левитановской”):
— Внимание! Самолет на боевом заходе. До сброса осталось 5 минут.
4. 3. 2. 1. 0. Бомба сброшена! Парашют! 1 минута! 30 секунд. 20, 10, 5, 4,
3, 2, 1, 0!
В этот раз я, по описанию проведения испытаний в американской
“Черной книге”, не надел черных очков (сняв их потом, уже ничего не
видишь из-за ослепления, а в них видно плохо). Вместо этого я встал
спиной к точке взрыва и резко повернулся, когда здания и горизонт осветились отблеском вспышки. Я увидел быстро расширяющийся над горизонтом ослепительный бело-желтый круг, в какие-то доли секунды он
стал оранжевым, потом ярко-красным; коснувшись линии горизонта,
круг сплющился снизу. Затем все заволокли поднявшиеся клубы пыли,
из которых стало подниматься огромное клубящееся серо-белое облако, с
багровыми огненными проблесками по всей его поверхности. Между облаком и клубящейся пылью стала образовываться ножка атомно-термоядерного гриба. Она была еще более толстой, чем при первом термоядерном испытании. Небо пересекли в нескольких направлениях линии
ударных волн, из них возникли молочно-белые поверхности, вытянувшиеся в конуса, удивительным образом дополнившие картину гриба.
Еще раньше я ощутил на своем лице тепло, как от распахнутой печки, —
это на морозе, на расстоянии многих десятков километров от точки взрыва. Вся эта феерия развертывалась в полной тишине. Прошло несколько
минут. Вдруг вдали на простиравшемся перед нами до горизонта поле
показался след ударной волны. Волна шла на нас, быстро приближаясь,
пригибая к земле ковыльные стебли. Я скомандовал:
— Прыгай! — и прыгнул с помоста сам. Большинство последовало
моему примеру, кроме младшего из “секретарей” (он в этот день был
дежурным и, видимо, постеснялся). Волна ударила нас по ушам, толкнула, но все, кроме “секретаря” на помосте, остались на ногах; он упал
и получил какие-то, правда незначительные, ушибы. Волна ушла дальше, и до нас донесся треск, грохот и звон разбиваемых стекол. Зельдович подбежал ко мне с криком:
— Вышло! Вышло! Все получилось! — и стал обнимать.
Все мы были немного не в себе. Через несколько минут из здания
штаба вышли руководители — военный руководитель испытания заместитель министра обороны СССР маршал М. И. Неделин
1
, Курчатов,
1
Митрофан Иванович Неделин (1902–1960) — заместитель Министра обороны СССР по специальному вооружению и реактивной технике (1955–1959),
Главнокомандующий РВСН СССР (1959–1960).
84
Завенягин, научный руководитель объекта Харитон, военное, административное и партийное начальство (в том числе начальник оборонного
отдела ЦК Сербин
1
), руководители служб испытания. Завенягин растирал рукой огромную шишку на лысой голове. От ударной волны в штабе треснул потолок и обрушилась штукатурка. Завенягин выглядел
возбужденным, как все, и счастливым. Хотя он этого и не знал еще, это
был апогей его карьеры — через год (примерно) он умер. Разойдясь с
женой, Завенягин жил совсем один. Когда у него случился сердечный
приступ, “скорая” приехала с опозданием — он был уже мертв.
Испытание было завершением многолетних усилий, триумфом, открывавшим пути к разработке целой гаммы изделий с разнообразными
высокими характеристиками (хотя при этом встретятся еще не раз неожиданные трудности).
Опять, как и в 1953 году, мы ездили на поле, на этот раз с более разумными целями — вместе с командой, снимавшей пленки и показания
приборов, прошлись мимо разрушенных и искореженных зданий
(специально построенных на поле, на них проверялось действие ударной волны и теплового излучения на сооружения). Во многих местах
полыхали пожары, из-под земли били струи воды из разорвавшихся
под землей водопроводных труб, под ногами скрипели стекла из выбитых окон, остро напоминая о годах войны. Еще несколько дней горела
подожженная тепловым излучением взрыва нефть в разрушенном нефтехранилище, и густой черный дым стелился вдоль горизонта. Специальные команды вывозили с поля подопытных животных — собак, коз,
кроликов — смотреть на их мучения было тяжело даже в кино.
Через несколько часов выяснилось, что ударная волна натворила
гораздо больше бед, чем разрушенный потолок в штабе и шишка на
голове министра. Рядом взвод солдат был размещен в траншее, траншею завалило взрывом, и один солдат, молодой парень первого года
службы, погиб. Другая страшная беда произошла в поселке за пределами полигона (где, по всем расчетам, вообще было безопасно). Жители
там по приказу находились в несколько примитивном, вероятно, бомбоубежище. Когда вспышка осветила небо, все решили, что уже можно
выйти на поверхность. В бомбоубежище осталась только двухлетняя
девочка, игравшая какими-то кубиками. Ударная волна обрушила бомбоубежище, и девочка погибла. Ее мать, как мне сказали, одинокая,
незамужняя немка, одна из тех, кого насильно вывезли в Казахстан в
начале войны. В другом поселке в сельской больнице обрушился потолок в женской палате. Несколько человек (кажется, шесть) получили
серьезные повреждения, у нескольких пожилых женщин был перелом
позвоночника. По приезде в Москву я позвонил заместителю министра
здравоохранения Аветику Игнатьевичу Бурназяну и попросил его при-
1
Иван Дмитриевич Сербин (1910–1981) — первый заместитель заведующего (1954–1958) и заведующий (1958–1981) Отделом оборонной промышленности ЦК КПСС.
85
нять меры по оказанию специальной помощи этим женщинам, включая предоставление им пенсии по фондам МСМ. Он сказал, что примет
меры. К сожалению, я не проверил, что было реально сделано; быть
может, и ничего.
Менее трагические события: в нашем поселке побито огромное ко-
личество стекла, в Семипалатинске (150 км от точки взрыва) оконное
стекло обрушилось на мясокомбинате в заготовленный фарш. Совсем
далеко — в Усть-Каменогорске — печная сажа пугала людей, вылетая
из печей в дома. Подобные фокусы ударных волн встречаются довольно
часто. Если бы мы были более опытны, мы должны были именно температурную инверсию считать достаточным поводом для переноса срока
испытания. Скорость ударной волны возрастает с ростом температуры;
поэтому, если температура по мере удаления с поверхности Земли возрастает, то ударная волна как бы “пригибается” к ней и, соответственно, меньше ослабляется с расстоянием. Но вообще предсказания тут
затруднены.
За год до испытания 1955 года на армейских маневрах гораздо
меньший — атомный — взрыв тоже привел к трагическим последствиям. Там волна прошла неожиданно далеко вдоль какого-то овражка.
В деревне, расположенной около конца овражка, дети прильнули к окнам, увидев яркую вспышку, осветившую небо. Ударная волна выбила
стекло и повредила глаза многим детям. В то же время у расположившихся гораздо ближе от точки взрыва генералов ударная волна только
посбивала их генеральские фуражки, вызвав неудержимый смех Малышева (не знаю, как у Жукова), — я основываюсь на рассказах очевидцев. Те же очевидцы добавили, что между Жуковым и Малышевым
была сильная вражда; не знаю, в чем была ее причина. Однажды, как
рассказывал В. Ю. Гаврилов, он был свидетелем бурной стычки между
ними на каком-то совещании: был не только мат, но и взаимные угрозы
расстрела. Подчиненные двух больших начальников сидели при этом
ни живы, ни мертвы.
20 ноября инверсии не было. Вполне возможно, если бы испытание
не было перенесено, оно обошлось бы без жертв…
Конечно, мы все понимали огромное военно-техническое значение
проведенного испытания. По существу, им была решена задача создания термоядерного оружия с высокими характеристиками. Мы были
уверены, что испытанное изделие станет прототипом для термоядерных зарядов различных мощностей, веса и назначения.
Мы были очень возбуждены. Но это было не просто радостное воз-
буждение от ощущения выполненного долга. Нами — мною во всяком
случае — владела уже тогда целая гамма противоречивых чувств, и,
пожалуй, главным среди них был страх, что высвобожденная сила может выйти из-под контроля, приведя к неисчислимым бедствиям. Сообщения о несчастных случаях, особенно о гибели девочки и солдата, усиливали это трагическое ощущение. Конкретно я не чувствовал себя ви-
86
новным в этих смертях, но и избавиться полностью от сопричастности к
ним не мог».
Конфликт с маршалом Неделиным, гибель Неделина
и угроза глобального всесожжения
Сахаров:
«Вечером 22 ноября военный руководитель испытаний М. И. Неде-
лин пригласил руководящих работников обоих объектов, министерства,
полигона, вооруженных сил к себе на банкет в узком кругу по случаю
удачного испытания.
Наконец, все уселись. Коньяк разлит по бокалам. “Секретари” Кур-
чатова, Харитона и мои стояли вдоль одной из стен. Неделин кивнул в
мою сторону, приглашая произнести первый тост. Я взял бокал, встал и
сказал примерно следующее:
— Я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия взрывались так
же успешно, как сегодня, над полигонами и никогда — над городами.
За столом наступило молчание, как будто я произнес нечто непри-
личное. Все замерли. Неделин усмехнулся и, тоже поднявшись с бокалом в руке, сказал:
— Разрешите рассказать одну притчу. Старик перед иконой с лам-
падкой, в одной рубахе, молится: “Направь и укрепи, направь и укрепи”. А старуха лежит на печке и подает оттуда голос: “Ты, старый, молись только об укреплении, направить я и сама сумею!” Давайте выпьем
за укрепление.
Я весь сжался, как мне кажется — побледнел (обычно я краснею).
Несколько секунд все в комнате молчали, затем заговорили неестественно громко. Я же молча выпил свой коньяк и до конца вечера не открыл рта. Прошло много лет, а до сих пор у меня ощущение, как от
удара хлыстом. Это не было чувство обиды или оскорбления. Меня вообще нелегко обидеть, шуткой — тем более. Но маршальская притча не
была шуткой. Неделин счел необходимым дать отпор моему неприемлемому пацифистскому уклону, поставить на место меня и всех других,
кому может прийти в голову нечто подобное. Смысл его рассказика
(полу неприличного, полубогохульного, что тоже было неприятно) был
ясен мне, ясен и всем присутствующим. Мы — изобретатели, ученые,
инженеры, рабочие — сделали страшное оружие, самое страшное в
истории человечества. Но использование его целиком будет вне нашего
контроля. Решать (“направлять”, словами притчи) будут они — те, кто
на вершине власти, партийной и военной иерархии. Конечно, понимать я понимал это и раньше. Не настолько я был наивен. Но одно
дело — понимать, и другое — ощущать всем своим существом как реальность жизни и смерти…
Неделин погиб при испытаниях новой межконтинентальной балли-
стической ракеты. Хотя к этому времени (насколько я помню, это был
1960 год) у СССР уже была межконтинентальная ракета, новая ракета
87
обладала многими технико-тактическими преимуществами, и ей придавалось большое значение. Неделин был руководителем испытаний
(кажется, председателем Государственной комиссии). Ракета была
установлена на стартовом столе. В это время в Тихом океане уже был
объявлен запретный район, куда должна была попасть ракета (ее головная часть); множество военных кораблей патрулировали участок по
периметру, специальные суда с телеметрической аппаратурой заняли
свои позиции. При проверке автоматики ракеты на пульт управления
поступил сигнал, свидетельствовавший о возможной неисправности
схемы. Руководители бригад, работавших по подготовке автоматики,
доложили Неделину, что в сложившейся ситуации все работы следует
прекратить до обнаружения неисправности и ее исправления. Неделин
сказал:
— Мы не можем нарушить правительственные сроки.
И приказал продолжать работы по подготовке ракеты к старту.
По приказу маршала его стул и рабочий столик были поставлены на
стартовой плите непосредственно под соплами. Бригады наладчиков
возобновили свою работу на балкончиках на различных ярусах стоящей вертикально ракеты. Неожиданно заработали основные двигатели. Вырвавшиеся из сопел струи раскаленного газа ударили по стартовой плите и взмыли вверх, охватив огнем балкончики, на которых находились люди. Неделин, вероятно, погиб в первые же секунды.
Одновременно с двигателями включились автоматические кинокамеры, запечатлевшие эту ужасную трагедию. Люди на балкончиках
метались в огне и дыме, многие прыгали вниз и исчезали в пламени.
Кому-то одному удалось выбежать из огня, он добежал до окружающей
стартовую позицию колючей проволоки и повис на ней. В следующую
минуту пламя поглотило и его.
Всего погибло около 190 человек».
БА:
Катастрофа произошла 24 октября 1960 г. на космодроме Байконур
при запуске новейшей межконтинентальной ракеты Р-16. Согласно
официальным данным, погибло тогда 126 человек, включая погибших
сразу на площадке и умерших в госпитале, среди них много высших
офицеров РВСН (Ракетные войска стратегического назначения). Заместитель министра обороны, Главнокомандующий РВСН СССР Митрофан Иванович Неделин погиб мгновенно. Катастрофа была вызвана грубыми нарушениями правил техники безопасности при подготовке к пуску. Сахаров знал, что и как понимают в технике безопасности
те, кто «направляет» созданное им страшное оружие. И хорошо сознавал, что локальное «всесожжение», случившееся в 1960 г. на Байконуре, может в любой момент, пусть даже и ненамеренно, случиться со
всем человечеством. Невозможно понять общественную деятельность
Сахарова вне контекста осознания им этой нависшей над миром страшной угрозы.
88
Глава 8. 1955–1959
Воцарение Н. С. Хрущева и его эпоха.
Советский военно-промышленный комплекс
и первая встреча с Брежневым (1958)
Воцарение Н. С. Хрущева и его эпоха
БА:
Итак, начиная с середины 1950-х СССР и США приступили к нако-
плению и совершенствованию смертоносных термоядерных зарядов и
средств их доставки. Советский военно-промышленный комплекс (в рамках которого до 1968 г. работал и Сахаров) и американский военно-промышленный комплекс соревновались, можно сказать, не на жизнь, а на
смерть. И эту безумную гонку, угрожающую всему живому на Земле,
удалось затормозить только через 30 с лишним лет — 7 декабря 1987 г.
Договором о ликвидации ракет малой и средней дальности (РСМД),
подписанным Михаилом Горбачевым и Рональдом Рейганом. Роль Сахарова в сотворении этого чуда переоценить невозможно.
В то же время, в середине 1950-х, в СССР постепенно установилась
почти безграничная власть Н. С. Хрущева, внезапно оборвавшаяся бескровным «дворцовым» переворотом 4 октября 1964 г. Но утвердился
Хрущев не сразу. Члены сложившегося в СССР после устранения
Л. П. Берии «коллегиального руководства» были известными всей стране легендарными сподвижниками Земного Бога Сталина, а значит, и
соучастниками его страшных, никогда, до февраля 1956 г., официально
не названных преступлений, в том числе массовых истреблений партийного аппарата.
Хрущев, который, конечно, сам был соучастником сталинских «чи-
сток», инициировал спасительный процесс реабилитации жертв сталинских репрессий, в 1954–1961 гг. за отсутствием состава преступления были признаны невиновными и освобождены 737 182 политических узника ГУЛАГа. Также Хрущев выступил на заключительном
заседании XX Съезда КПСС, 25 февраля 1956 г., со знаменитым «секретным» докладом (доклад не публиковался, а только зачитывался
потом на закрытых партсобраниях на местах) «О культе личности и его
последствиях», в котором впервые посмел критиковать Сталина. Это
был шок для всей страны, которая только три года назад оплакивала
кончину великого Вождя и Учителя (документальный фильм Сергея
Лозницы «Прощание со Сталиным», 2019 г., наглядно передает эту картину совершенно искреннего всенародного горя). Доклад «О культе
личности…» Хрущев зачитал совершенно неожиданно для участников
Съезда — фактически после его закрытия. Вот как описывает реакцию
зала на доклад Хрущева присутствовавший на том заседании Съезда
и позже помощник М. С. Горбачева А. С. Черняев (1921–2017): «Кончил-
ся доклад. Люди молчаливо, сумрачно спускались с этих больших
89
лестниц. Расходились по домам молча. В гардеробе, пока разбирали
пальто, не слышал ни одного голоса. Люди были угнетены. Они не могли понять, что это такое и как вообще теперь все воспринимать».
1
Этот поистине исторический демарш Хрущева существенно ослабил
влияние его «сталинистских» соратников по коллегиальному руководству, что позволило ему на Пленуме ЦК КПСС в июне 1957 г. разгромить (опять же бескровно, не как при Сталине) «антипартийную группу
Молотова, Маленкова, Ворошилова, Кагановича, Булганина, Первухина, Сабурова и примкнувшего к ним Шепилова». (Этот газетный штамп
так навяз в зубах, что в те годы в студенческих-туристских-альпинистских кругах была популярна песенка на мотив «Прощания славянки»:
«Нам не нужно ни водки, ни золота, не страшны нам черные силы: Маленков, Каганович и Молотов и примкнувший к ним Шепилов»). Все
они были исключены из состава ЦК КПСС, а позже, в 1962 г., и из партии. Удалось это Хрущеву в значительной мере благодаря поддержке
Председателя КГБ СССР И. А. Серова
2
и Министра обороны СССР
«Маршала Победы» Г. К. Жукова.
А через четыре месяца, 26 октября 1957 г., Хрущев сумел снять и
Жукова, который, при его огромной популярности и влиянии, в первую
очередь в армии, угрожал полновластию Никиты Сергеевича. Задача
эта была нетривиальная, и решена она была «в лучших традициях»
дворцовой борьбы. Я — тогда студент второго курса физфака МГУ —
хорошо помню эти дни, когда, начиная примерно с 20 октября, передовицы «Правды» и других центральных газет сообщали о концентрации
войск НАТО в Турции на южной границе СССР, писали об угрозе военного вторжения. Была объявлена частичная мобилизация, в том числе
на Кавказ из Подмосковья была переброшена, как говорили тогда, верная Жукову Дивизия имени Дзержинского (о ее передислокации сообщали газеты). А двумя неделями раньше, 4 октября 1957 г., Министр
обороны СССР Георгий Жуков направился с длительным государственным визитом в Югославию и Албанию (тема визита — размещение в
этих странах советских военно-морских баз, то есть получение нашими
ВМС прямого выхода в Средиземное море). В день возвращения Жукова в Москву, 26 октября, был подписан Указ Президиума Верховного
Совета СССР «Об освобождении Маршала Советского Союза Жукова
1
Анатолий Черняев, «XX съезд. Вид с галерки», 26.02.2016.
2
Иван Александрович Серов (1905–1990) — один из руководителей
НКВД — МВД СССР в 1941–1953 гг., первый председатель КГБ СССР в 1954–
1958 гг., начальник ГРУ ГШ в 1958–1963 гг., генерал армии. После отставки в
1963 г. по воле Хрущева Серов писал воспоминания, оригиналы которых никто не видел (они являются собственностью семьи Серова). На основе копий из
этих воспоминаний в 2016 г. в издательстве «Просвещение» вышла книга: Се-
ров И. А. «Записки из чемодана: тайные дневники первого председателя КГБ,
найденные через 25 лет после его смерти». Судя по представленным в книге
материалам, не является случайным тот факт, что Серов поддержал Хрущева,
решившегося разоблачать преступления Сталина.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]