Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

Но появилась и важная новость: благодаря борьбе советских право­защитников, включая Сахарова, защита прав человека приобрела ста­тус принципа глобальной значимости, в том числе и в большой поли­тике.

Воспринимаемая сегодня как самоочевидная, триада Сахарова «Мир, прогресс, права человека» по сути дела совершенно нетривиаль­на. Действительно, почему ключ к спасению человечества от термо­ядерного самоуничтожения — в соблюдении индивидуальных прав че­ловека, в борьбе за каждого конкретного узника совести? Да, известная в древнем Израиле мудрость гласит: «Спасший человека спасает Все­ленную. Убивший человека убивает Вселенную» (эту фразу произноси­ли судьи, когда рассматривались дела об убийстве). Но кто когда этому следовал? А Всеобщая декларация прав человека ООН от 10 декабря 1948 г. очень долго оставалась одним из тысяч документов ООН, о кото­ром мало кто вспоминал.

Неожиданное глобальное внимание к правам человека середины 1970-х воспринималось, как чудо. Основные вехи этого чуда:

совету Софьи Васильевны Каллистратовой я использовал эту формулу как основание для отказа от дачи показаний на допросах в Лефортово и на Лубянке в 1980 и 1981 гг.).

Но и для лидеров стран Запада поначалу мало что стоила их под­пись под Хельсинкским актом. Насколько машина большой политики «ржавая», видно по первичной реакции (по отсутствию адекватной ре­акции) руководителей стран — участниц соглашения в Хельсинки на аресты членов советских Хельсинкских групп. Одна из основных задач, которую решало правозащитное движение в последующие годы, — по­будить обитателей «политических олимпов» сделать нечто, ранее для них невозможное и противоестественное: разглядеть где-то далеко «внизу на земле» отдельного страдающего человека.

Там я написал краткую автобиографию для Нобелевского сборника. Туда же к нам пришли в гости и по делам мой старый друг по универ­ситету Петя Кунин и минский полковник-отказник Ефим Давидович Встречи эти были последними — вскоре Кунин и Давидович скоропо­стижно умерли.

мающегося антисемитизма, против беззаконного отказа в выезде ему и другим ветеранам войны демонстративно вернуть полученные им бое­вые ордена. Мы обсуждали с ним, как это сделать так, чтобы трудный шаг его не прошел незамеченным в мире. На другой день Давидович продолжил эти обсуждения со своими московскими друзьями. А еще че­рез день появилось “Заявление ТАСС” (переданное только на Запад по телетайпам ТАСС для зарубежных агентств и не опубликованное в СССР; мы часто встречаемся с такой саморазоблачительной формой распространения пропагандистских сообщений; в частности, многие “антисахаровские” материалы идут так). Заявление называлось “Но­вый антисоветский спектакль госпожи Боннэр”. Речь шла об обсуждав­шейся нами пресс-конференции Давидовича. Заявление это откровен­ным образом основывалось на подслушивании (или у нас, или у друзей Давидовича) и носило грубый, площадной характер. Особенно в нем бросалась в глаза персональная ненависть КГБ к моей жене: они не могли простить ей той роли, которую Люся играла во всей моей жизни, не могли забыть ей и ее триумфа в Осло. Но была в этих нападках на Люсю и другая цель, более “прагматическая” и зловещая, которую мы осознали полностью лишь много поздней, — сделать Люсю в глазах мира главной виновницей моего “падения”. Я пишу об этом в последу­ющих главах.

дили ее деньгами — у нее их не было, и сами пытались обзванивать отделения милиции и морги — все безрезультатно. Через несколько дней к нам на дачу позвонила женщина. Она сказала, что это говорит Яковлева. Она нашла своего сына в морге в Балашихе — ей сказали, что он был сбит машиной и привезен туда. Ей выдали гроб с телом сына, и сегодня она увозит его, чтобы похоронить в Харькове.

«Константин Богатырев и Борис Пастернак — отдельная тема. Склонный восхищаться тем, что ему нравилось, и восхищение возго­нять до космических высот, Костя Пастернака не просто любил — бого­творил, преклонялся перед ним, в нарушение библейской заповеди со­творил себе кумира. Стихами, прозой, беседами о нем, телефонными звонками и встречами Кости с ним Борис Леонидович присутствовал в нашей жизни столь плотно, что не припомню, хотелось ли мне когда­нибудь снова увидеть его. Скорее тянуло спрятаться под сень любимого с отроческих лет Мандельштама…

18 октября 1958 года родился наш сын, названный именем его отца, а пятью днями позже стало известно, что Борису Пастернаку присужде­на Нобелевская премия по литературе. Косте трудно было совладать с двойной радостью, а перенести тут же разразившуюся травлю куми­ра — почти не под силу. В эти дни Борис Леонидович часто звонил Ко­сте, причем сетовал на то, что телефон бывал занят, как обычно случа­ется в дни появления в доме младенца».