Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
10 июля. Ю. Андропов информирует о присуждении Сахарову пре-
мии Фонда Чино дель Дука (150 тысяч французских франков) и перехвате письма Фонда. «Поскольку факт направления письма в адрес Сахарова скрыть невозможно, оно направлено ему».
Сахаров:
«В 1974 году мне была присуждена премия Чино Дель Дука. Это —
одна из существующих во Франции премий за заслуги в гуманистической области. Ее присуждение явилось большой честью для меня. Премия эта — денежная, и это дало возможность моей жене осуществить ее
мечту о фонде помощи детям политзаключенных. Я перевел часть премии на ее имя — эти деньги легли в основу объявленного ею фонда. Как
я уже писал, в это время еще можно было переводить деньги из-за рубежа так, чтобы получатель получал сертификаты “Березки”. По договоренности с банком деньги переводились по переданному туда списку
непосредственно женам политзаключенных, имевших детей. Эта форма помощи была очень целесообразной. К началу 1976 года такие переводы стали невозможными, но и фонд был к тому времени, несмотря на
некоторые новые поступления, в значительной степени исчерпан.
В дальнейшем некоторая сумма была переведена в Чехословакию для
помощи детям политзаключенных, главным образом осужденных за
1
участие в Хартии-77
».
1974 г. Справка Архива Сахарова в Москве:
Сахаров:
Август — сентябрь.
8 августа. Отправляет телеграмму председателю Президиума ВС
СССР Н. Подгорному и письма канцлеру ФРГ В. Бранту и Конгрессу
США в защиту немцев из Эстонии, осужденных за участие в мирной
демонстрации за право выезда в ФРГ.
Из рассекреченных документов: 13 августа. Н. Подгорный про-
сит секретаря президиума ВС СССР М. Георгадзе ознакомить с текстом телеграммы Сахарова Генерального прокурора Р. Руденко и
председателя Верховного суда СССР Л. Смирнова.
Обращается к Т. Живкову в защиту экономиста Шпеттера, пригово-
ренного в Болгарии к смертной казни.
Отправляет открытое письмо Всемирному Совету церквей в защиту
баптиста П. Винса.
Обращается к ветеранам Второй мировой войны Европы и Америки
в защиту советского ветерана Е. Давидовича.
24 сентября. Дает согласие на использование денежной премии
Фонда Чина дель Дюка для организации помощи детям советских политзаключенных.
1
Хартия-77 — программный документ, ставший основанием для формирования группы политических диссидентов в Чехословакии, просуществовавшей
с 1976 по 1992 г
.
211
Октябрь — декабрь. Обращается к Католической Церкви в Риме в
защиту арестованных за религиозные убеждения литовских священников. Обращается к Генеральному секретарю ООН К. Вальдхайму о прекращении геноцида в Иракском Курдистане.
Отправляет письма председателю Верховного суда Л. Смирнову в
защиту крымских татар и Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. Брежневу по поводу положения политзаключенных в СССР.
Передает канцлеру ФРГ список 6000 советских немцев, желающих
эмигрировать.
Обращается (вместе с С. Ковалевым) с призывом к всеобщей амни-
стии политзаключенных
30 октября. Впервые состоялся День политзаключенного, который
становится традиционным. На квартире Сахарова проходит пресс-конференция.
БА:
С 1974 г. по инициативе Кронида Любарского и Алексея Мурженко,
бывших тогда в Мордовских лагерях, 30 октября стал отмечаться День
политзаключенного СССР. С 1988 г. власти перестали мешать проводить его. В октябре 1991 г. Верховный Совет России объявил 30 октября
Днем памяти жертв политических репрессий.
Сахаров:
«30 октября 1974 года по инициативе многих политзаключенных
впервые состоялся “День политзаключенного”, ставший в последующие
годы традиционным.
В этот день политзаключенные лагерей и тюрем СССР проводят од-
нодневную голодовку, требуя осуществления своих прав, а правозащитники в Москве устраивают пресс-конференцию, на которой сообщают
иностранным корреспондентам факты нарушения прав заключенных,
сообщают о репрессиях, голодовках и требованиях политзаключенных.
В 1974 году и всегда потом, может за одним исключением, эта
пресс-конференция проходила на нашей квартире (написано в
1983 году). Пресс-конференция 1974 года была организована Сергеем
Ковалевым, Таней Ходорович, Таней Великановой, Мальвой Ланда,
Сашей Лавутом — все они, кроме эмигрировавшей Ходорович, теперь
(т. е. в 1983 г.) сами политзаключенные.
Я сделал на конференции вступительное заявление, а также зачи-
тал свое обращение. Затем с сообщениями и документами (многие из
них были тайно, с большими трудностями и опасностями переправлены из тюрем и лагерей) выступили Сергей Ковалев и другие инициаторы конференции…
В места заключения СССР — лагеря, тюрьмы, специальные психи-
атрические больницы — никогда не допускались представители беспристрастных международных организаций, таких как Красный Крест
и Всемирная организация здравоохранения и другие. А ведь большин-
212
ство стран, подвергающихся самой острой критике в советской печати
за нарушения прав человека, многократно допускали комиссии беспристрастных международных организаций для посещения мест заключения. Сам факт недопущения постороннего глаза свидетельствует, что
есть что скрывать! Никакие голословные опровержения советских официальных лиц не могут убедить в обратном.
Вместе с тем я должен отметить, что современные советские лагеря,
в отличие от сталинских и гитлеровских, все же не являются лагерями
уничтожения. Известные нам случаи гибели политзаключенных (Дандарон, Галансков, Кукк, Шелков и некоторые другие) — каждый является огромной трагедией, часто это преступление властей, но все же
они — исключение. (Добавление 1987 г. Хочу добавить следующие имена: Тихий, Стус, Валерий Марченко, Литвин, Анатолий Марченко.)
Я еще буду возвращаться в этой книге к положению заключенных, в
особенности в связи с личными впечатлениями во время поездки в
Мордовию (в 1977 году).
На пресс-конференцию 30 октября пришло много иностранных кор-
респондентов (большинство с магнитофонами и фотоаппаратами). Мы с
трудом поместили их в маленькой комнате Руфи Григорьевны — большей из наших двух, из которой была вынесена мебель: шкаф и кровати — и заменена стульями. Часть из наших стояли в дверях и в коридорчике. Пресс-конференция вызвала заметный отклик в прессе. Что касается КГБ, то он тоже оценил ее по достоинству: организация и участие в
этой и других пресс-конференциях «Дня политзаключенного» неизменно
инкриминировались в обвинительных заключениях и приговорах».
Угрозы близким, арест Сергея Ковалева:
«Дай напоследок щец похлебать»
Сахаров:
«В 1974–1975 гг. в связи с моей общественной деятельностью вновь
имели место угрозы моим родным — детям, зятю, внукам. В конце
1974 года в Конгрессе США происходило обсуждение поправки Джексона — Вэника. Примерно 20 декабря в нашем почтовом ящике мы обнаружили письмо. В конверт была вложена вырезка из газеты “Известия”
с сообщением об обсуждении поправки в Конгрессе США и следующий
напечатанный на машинке текст:
“Эти обсуждения связаны с Вашей деятельностью. Если Вы ее не
прекратите, мы примем свои меры. Начнем мы, как Вы понимаете, с
Янкелевичей — старшего и младшего.
ЦК Русской Христианской партии”.
Младшему Янкелевичу, моему внуку Матвею, было в это время не-
многим больше года (15 месяцев)! Не было никакого сомнения, что эта
бандитская угроза исходит от КГБ. Мы не могли относиться к ней иначе, как с самой большой серьезностью…
213
Однажды, когда Ефрем выносил помойное ведро, к нему подошли
двое, перегородив дорогу. Один из них сказал:
— Имей в виду: если твой тесть не прекратит свою так называемую
деятельность, ты и твой сын будете валяться где-нибудь на помойке!
……………
27 декабря был арестован Сергей Ковалев, наш друг, замечатель-
ный человек, сыгравший очень большую роль в защите прав человека
в СССР…
В конце декабря Сергей был вызван на очередной допрос, проходив-
ший в острых, угрожающих тонах. После допроса следователь не вернул ему паспорт, сказав, что Ковалев должен зайти за ним через два
дня, утром 27 декабря. Это, по-видимому, означало арест (так и получилось).
Вечер 26 декабря Сережа провел у нас, на улице Чкалова. До него
пришли Саша Лавут, Таня Великанова, Рема. Сережа подошел, когда
все уже кончили пить чай, голодный. Он попросил Люсю:
— Дай напоследок щец похлебать.
(Случайно вырвавшееся слово “напоследок” оказалось очень мно-
гозначительным.)
Люся дала ему щей, еще чего-то, что он любит.
Сидели на кухне: Сережа — на своем обычном месте, спиной к бал-
конной двери, остальные — кто на диванчике, кто на стульях вокруг
стола. Говорили о разном, иногда полушутливо, иногда вдруг всплывали жизненно важные, принципиальные, даже философские темы. Все
чувствовали, что, возможно, этот разговор — последний перед очень
долгой разлукой. Часов в 12 Сережа попросил принести бумагу. Его
очень волновало полученное нами за несколько дней до этого письмо, о
котором я писал выше, — с угрозами “старшему и младшему Янкелевичам” от ЦК Русской Христианской партии (от КГБ!). Как всегда, он
больше думал о других, чем о себе. Сережа написал проект Обращения
по поводу письма; он не очень ему нравился, время шло. Наконец, уже
в третьем часу ночи, Сережа сказал:
— Ну, ладно. Я пойду. Надо же и домой попасть.
(Подразумевалось — до завтрашнего ареста.)
Все вышли проводить его в прихожую, поцеловались. Он ушел. На
другой день С. Ковалев был арестован».
Сергей Ковалев (в книге [19], с. 320):
«Помню последние ее щи, накануне моего ареста. Была еще Таня
Великанова и, кажется, Таня Ходорович. Все мы знали, что наутро
меня посадят. Андрей Дмитриевич писал что-то свое, я — свое. Потом
получилось и что-то общее, редчайший случай, когда мы с ним подписывались только вдвоем. Но тогда решили, что сущность момента делает это предпочтительным. Потом ели щи, выпили, собрались в коридоре у дверей. Они меня всячески напутствовали. Руфь Григорьевна
214
предложила меховую куртку. Я отказался — отберут. Да она и сама это
знала. Было много теплых слов. Андрей Дмитриевич был сдержан,
Руфь Григорьевна менее сдержана, а Люся говорила совсем горячо.
Этого было так много, что в какой-то момент я сказал: “Хватит. А то мне
стыдно будет смотреть вам в глаза, если меня не посадят”. Обошлось,
посадили.
Это вспоминание выразительно дополняет один эпизод следствия.
Разумеется, нашу беседу, наполненную дружеской приязнью и горечью, внимательно слушали. (Это не было для нас секретом. Противно
было привыкать, но что поделаешь? Научились игнорировать.) Мой
следователь, Анатолий Александрович Истомин, достаточно прозрачно
намекнул на содержание наших прощальных разговоров — понятно,
демонстрировал осведомленность, чтобы внушить доверие к последующим сообщениям. А потом сказал: “Вы, что же, думаете, они Вас помнят? Сахаров и Боннэр недавно встречались с Бёллем, про всех говорили, а про Вас ни слова”. Врал, разумеется».
Глава 20. 1975 год
Борьба за Люсину поездку, победа и неожиданная болезнь
двухлетнего Моти; КГБ не любит проигрывать. Книга
«О стране и мире». Нобелевская премия, последний разговор
с Галичем, президент Франции и обращение к V Ассамблее
Всемирного совета церквей в Найроби. Реакция на Премию
в СССР: первая «грязь» про Е. Г. Боннэр. Исторические дни
в Осло и в Вильнюсе: «Мамочка, записывай», возвращение
Елены Боннэр в Москву. Несколько цитат из Нобелевской
лекции Сахарова «Мир, прогресс, права человека»
Борьба за Люсину поездку, победа и неожиданная болезнь
двухлетнего Моти; КГБ не любит проигрывать
«Будьте реалистами — требуйте невозможного!»
Лозунг парижского мая 1968 г.
Сахаров:
«Болезнь Люсиных глаз — следствие контузии в октябре 1941 года.
После выписки (бегства — см. выше) Люси из Глазной больницы
мы сделали еще несколько стоивших нам огромных усилий безрезультатных попыток ее лечения. В августе 1974 года мы решили, что ей
необходимо добиваться разрешения на поездку за рубеж для лечения и
операции. Это решение не было проявлением нашего недоверия к советским врачам, к советской офтальмологической школе. Но в нашем
215
исключительном положении (как это проявилось в Глазной больнице,
до нее — в Ленинграде и после в Москве) лечение за рубежом было
единственно возможным. Принимая это решение, мы понимали его ответственность. Отступить, отменить его мы уже не могли.
В конце сентября Люся, получив вызов, уже начала оформлять вы-
ездные документы… Началось многомесячное ожидание, а потом — активная борьба за разрешение. Все это время Люсино зрение непрерывно ухудшалось. В апреле 1975 года Люсю вызвали в городской ОВИР.
Я поехал вместе с ней. Заместитель начальника Золотухин сообщил ей
об отказе. Основание — что она может лечить свои глаза в СССР, ей
предоставлены все возможности. Мы прямо в зале ОВИРа сказали об
этом иностранным корреспондентам, приехавшим вместе с нами (к величайшему испугу советских чиновников, ожидавших виз на какие-то
заграничные поездки). В ближайшие дни я поехал к президенту Академии наук СССР М. В. Келдышу, предварительно подав ему письменное
заявление, но он отказался помочь мне — с той же ссылкой на советскую медицину. Оставался единственный путь — обращение к мировой
общественности...
3 мая мы опять собрали пресс-конференцию, на которой раздали
корреспондентам заранее составленные обращения (Люсины и мои)
к мировой общественности, к участникам второй мировой войны (так
как Люсино зрение пострадало на войне). Последнее было подписано
Люсей — лейтенант запаса, инвалид Отечественной войны II группы.
Было также обращение к государственным деятелям Запада. Мы рассказали медицинскую историю Люси и что лечение в СССР оказалось
практически невозможным из-за специфичности нашего положения.
На пресс-конференции мы объявили, что в дни 30-летия Победы —
8, 9 и 10 мая — проведем оба голодовку с целью привлечения внимания
к возникшему трагическому положению. За несколько часов до начала
пресс-конференции неожиданно явился курьер из Министерства здравоохранения. Он принес официальное письмо, не помню за чьей подписью, в котором сообщалось, что гражданке Боннэр Е. Г. может быть предоставлена медицинская помощь в отношении ее глаз в любом специализированном учреждении Министерства. В письме было также
упоминание о возможности привлечения для лечения Люси специалистов из-за рубежа с оплатой за счет государства. Это письмо вместе со
многими другими документами того времени было похищено при негласном обыске в 1978 году.
Мы в Министерство здравоохранения не обращались. Это явно был
очередной шаг КГБ. КГБистским лечением мы уже были сыты по горло. На пресс-конференции мы рассказали и об этом письме. Я до сих
пор уверен, что ничего хорошего для Люсиных глаз, если бы мы клюнули на эту удочку, не было бы. Им было важно сбить нас с выбранного
пути и ничего более.
На наш призыв откликнулись очень многие. Я не все знаю и не все
помню (к сожалению, я пишу по памяти). Очень важными, во всяком
216
случае, были вмешательства Федерации Американских ученых (ФАС),
указавшей в письме к Брежневу, что антигуманное отношение к просьбе Сахарова затруднит научные контакты, королевы Нидерландов и
канцлера Вилли Брандта при их визитах в СССР, Организаций инвалидов войны многих стран, многих частных лиц, писавших письма советским руководителям.
***
В конце июля раздался неожиданный звонок (на даче, где мы все
это время жили). Сотрудница ОВИРа позвала к телефону Люсю. Она
сказала, что Люсе окончательно отказано в поездке в Италию, но ей
будут предоставлены все возможности для лечения в СССР (как известно, вопросы лечения в компетенцию ОВИРа никак не входят). Люся
отвечала в резкой форме (я тут смягчаю ее формулировки):
— Я ослепну по вашей вине, но ни к каким здешним врачам не
пойду.
На этом разговор закончился. Руфь Григорьевна упрекнула Люсю
за резкость. Через сутки, уже в конце рабочего дня, та же сотрудница
позвонила вновь и сказала, что Люся должна немедленно приехать за
разрешением на поездку. Предыдущий разговор, видимо, был последней попыткой КГБ сломить Люсю и настоять на своем. Разрешение,
наверное, уже было готово, но ведь ничего не стоило его порвать. Люся
сказала:
— Ведь уже поздно, я не успею до конца рабочего дня.
— Ничего, вас будут ждать.
Когда Люся подъехала, сотрудница ОВИРа встретила ее в вести-
бюле и под руку провела на второй этаж. В кабинете начальника ее
действительно ждало несколько человек, в том числе начальник Московского ОВИРа Фадеев. Он повторил, что Люсе дано разрешение на
поездку в Италию для лечения глаз и что визу она может получить через два дня. В кратком последовавшем затем разговоре некто, сидевший рядом с начальником, вдруг сказал:
— Но вы должны знать, что ваш муж никогда не сможет выехать к
вам за границу.
Какова была цель этой явно не случайной фразы, я не знаю. Воз-
можно, цель фразы была просто проверить Люсину реакцию. Люся ответила:
— Да, я это знаю. В прошлом у меня было много возможностей
остаться, но я не ваша советская чиновница. Я еду, чтобы лечиться.
Люся позвонила мне о полученном ею разрешении, как только
приехала на улицу Чкалова. Но еще до этого мне на дачу позвонили
из агентства Рейтер. Им только что звонил кто-то и сообщил, что Елене Боннэр предоставлено разрешение. Сотрудник агентства справлялся, правильно ли это сообщение. Без сомнения, в Рейтер звонили
из КГБ…»
217
БА:
Билет был куплен на 9 августа, но в этот день Елене Боннэр уехать
не удалось из-за неожиданной, угрожающей жизни болезни двухлетнего внука Моти, которого чудом удалось спасти...
Сахаров:
«Поезд отходил вечером, и мы решили с утра перебраться с дачи, где
мы жили все вместе: Руфь Григорьевна, Люся и я, Таня с мужем Ефремом и нашим внуком Мотей. Утром Таня обнаружила, что Мотя заболел. Это была, как она сказала, обычная детская болезнь — повышенная температура и плохое самочувствие, плаксивость. Но были еще
какие-то странные подергивания рук и ног, вроде судорог, очень беспокоившие Люсю. 9 августа 1975 года — суббота, нерабочий день, и я не
мог вызвать “Волгу” из гаража Академии. Поэтому Люся позвонила
Алеше и попросила его приехать, а по дороге поймать на шоссе какуюнибудь машину, чтобы доехать до города. Через полтора часа Алеша
приехал на огромной “Чайке” — водитель какого-то большого начальства согласился заехать и подработать. В эту машину мы поместились
все (если бы пришла “Волга”, Таня с Ефремом поехали бы поездом; как
видно из дальнейшего, это могло бы иметь трагические последствия).
Дома Люся попросила приехать врача Веру Федоровну Ливчак. Они
вместе посмотрели Мотю и вышли посоветоваться в другую комнату.
Таня оставалась одна с ребенком. Вдруг мы услышали ее крик. Когда
мы вбежали, то увидели страшную картину: Мотя лежал без сознания,
вытянувшись, как струна, и как бы окаменевший в жесточайшей судороге; из плотно сжатого рта выступала пена, глаза закатились. Люся
схватила его на руки и поднесла к открытому окну.
Вере Федоровне (сохранившей, к счастью, самообладание) удалось
ложкой раскрыть Моте рот и прижать язык, избежав тем самым его
западания. Таня вызвала детскую “скорую”, приехавшую почти сразу;
мы с Ефремом встретили ее на улице. Врач детской “скорой” оказалась
очень умелой и решительной, быстро стала делать все необходимое.
Противосудорожные инъекции помогли, однако, лишь частично (но без
них Мотя, по всей вероятности, погиб бы). Через полчаса после безуспешных попыток снять общую судорогу врач детской “скорой” повезла Мотю, все еще без сознания, в детскую больницу. Машина с включенной сиреной развернулась через сплошную линию и уехала. Таня и
Ефрем сопровождали Мотю до больницы. Они слышали, как врач детской “скорой” сказала в приемном отделении:
— Позаботьтесь об этом малыше, он этого стоит!
Моте в это время был один год и 11 месяцев. Люсин отъезд, конечно,
был отложен — мы с Верой Федоровной съездили на вокзал и вернули
билеты. Мы все пережили очень тревожные сутки. Хотя этого и не говорили друг другу, но каждый про себя без слов думал, что, возможно,
Мотя погибает.
218
На другой день, в воскресенье, дежурный врач сказал, что ребенок
Янкелевич пришел в себя и опасность для жизни миновала. Люся, веря
и не веря услышанному, каким-то изменившимся голосом спросила его:
— Доктор, вы это точно говорите?
— Да, конечно.
Днем нам разрешили сделать Моте маленькую передачку. Нянеч-
ка, вернувшись, сказала, что Мотя, увидев соску, прошептал:
— Мама...
Люся с облегчением воскликнула:
— Это именно то, что я хотела услышать.
(Это слово показывало, что у ребенка сохранились ассоциации, т. е.
его мозг не поврежден, как этого можно было опасаться.)
Что же было у Моти? Известно, что у маленьких детей, ослабленных
родовой травмой (а у Моти была асфиксия), при повышенной температуре иногда возникают судорожные явления, похожие на те, которые
наблюдались у Моти. Все то, что я рассказывал до сих пор, вполне согласуется с этим объяснением. Но есть и другие обстоятельства, о которых я теперь расскажу дополнительно и которые наводят на совсем
иные мысли.
Мы сразу вспомнили, когда увезли Мотю, о странном случае, про-
изошедшем за два дня перед этим, утром 7 августа. Взрослые были на
кухне и собирались пить чай, а Мотя играл в прихожей, имеющей прямой выход во двор. Нам Мотю не было видно. Вдруг он неожиданно
вскрикнул и с плачем вбежал на кухню. На вопрос, что с тобой, он пальчиком показывал на рот. Мы подумали, что его укусила оса, но никаких
следов укуса или опухлости мы не обнаружили. Возможно, мальчик
просто чего-то сильно испугался. Но, быть может, человек, проникший
в прихожую, насильно ввел в рот ему некое вещество, вызвавшее судороги. Зачем? Чтобы сорвать отъезд Люси, вероятно без цели убить. Как
я уже писал, отъезд Люси действительно был отложен. А относительно
“убить”? Вера Федоровна, используя свои связи с больницей имени Русакова, куда привезли Мотю, дозвонилась в реанимационное отделение. Но дежурный врач с раздражением сказал:
— Пожалуйста, не звоните больше в реанимационное отделение.
Только что кто-то звонил, тоже назвался врачом и интересовался состоянием Янкелевича.
Так как никто из нас, кроме Веры Федоровны, не звонил, то это, ко-
нечно, наводило справки ГБ. О чем? Может, проверяли, не перестарались ли? Тогда хлопот не оберешься. Еще один факт, показывающий, что
болезнь Моти по своим симптомам была не совсем обычной. В 12 часов
ночи нам неожиданно позвонил врач из реанимационного отделения и
спросил, не имел ли Мотя доступа к лекарствам, которые могли бы вызвать судороги (или — к обладающим судорожным действием). Люся
сказала, что нет. Но вопрос произвел на нас самое тяжелое впечатление. Вспомнили мы также и об угрозах “ЦК Русской Христианской партии” за восемь месяцев перед этим.
219
Косвенным подтверждением того, что это была попытка ГБ сорвать
Люсину поездку, является то, что через неделю, когда Люся все же решилась ехать, вновь имели место уже, несомненно, гебистские попытки
запугивания. Вторично отъезд был назначен на 16 августа. А 15-го
утром по почте пришло якобы из Норвегии письмо, в которое были вложены устрашающие фотографии (похоже — вырезанные из реклам
фильмов-ужасов). Фотографии все были очень специфические — имели
прямое или косвенное отношение к глазам: выкалывание глаз кинжалом, череп с ножом, просунутым через глазницы, глаз, на фоне зрачка
которого — череп. На конверте письма был обратный адрес. С помощью
знакомых корреспондентов в Норвегии нам удалось проверить, кто послал письмо. Это оказался человек из Литвы, у которого там осталась
жена. Он обращался с просьбой о воссоединении к Брежневу и послал
копию своего обращения мне. Очевидно, ГБ вынуло его письмо и положило в конверт свои ужасы.
С подобной подменой (наглядно демонстрирующей нарушение КГБ
тайны переписки) мы потом встречались много раз. В конверты от рождественских поздравлений были вложены фотографии автомобильных
катастроф, операций на мозге, обезьян с вживленными в мозг электродами — таких писем за один-два дня пришло много десятков…
Одной из особенностей дела Моти является юридическая недоказу-
емость преступления, если оно имело место (в чем мы тоже не можем
быть уверены). С такой ситуацией мы еще не раз будем встречаться —
это одно из преимуществ “государственной организации” (конечно, до
поры до времени, до “Нюрнбергского процесса”)…
В первых числах сентября профессор Фреззотти в Сиенской клини-
ке в Италии оперировал Люсю. Разрушительное наступление глаукомы на этот глаз было остановлено, но, конечно, ничего из того, что было
потеряно, не восстановилось. Через два дня после операции мне было
передано ложное сообщение, якобы переданное из Сиены через Париж,
что операция прошла неудачно. Несомненно, это были “шуточки” КГБ».
БА:
Помню, я тогда, узнав, что Мотя попал в больницу, приехал к Саха-
ровым. Дома были только Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич.
Я пытался отстаивать тезис (вслух ничего не говорил — только на бумаге), что надо открыто заявить, что это дело рук КГБ — это, может быть,
создаст некий иммунитет от повторения подобных опытов. Андрей
Дмитриевич возражал, что нельзя такое заявлять, не имея к тому достаточно веских данных. Конечно, он был прав. Но ведь как было
страшно! В разговоре поминалась и секретная лаборатория убийств,
говорят, упраздненная Андроповым; но кто что знает.
К сожалению, тема неформальных убийств или покушений на убий-
ства не утратила своей актуальности и в наши дни. Если же говорить о
временах СССР и о тех чудесных случаях, когда КГБ получал полный
нокаут (разрешение на поездку Елены Боннэр в Италию в 1975 г., по-
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]