Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
Георгия Константиновича от обязанностей Министра обороны СССР».
А шумиха об угрозе вторжения НАТО быстро утихла.
Эта история напоминает аналогичный прием Бориса Годунова, ко-
торый в 1598 г., дабы сломить боярскую думу, не желавшую признать
его царем, стал усиленно распространять сведения о близком вражеском нашествии на Русь, что на Москву идет крымско-татарский хан.
В условиях всеобщей мобилизации бояре, под угрозой обвинения в измене, были вынуждены пойти в армию, заняв в ней руководящие посты
под общим командованием Годунова. Два месяца армия «дожидалась»
татар на Оке под Серпуховым, а после этого не было проблем с коронацией Бориса Годунова.
27 марта 1958 г. лидер партии, Первый секретарь ЦК КПСС
Н. С. Хрущев стал также Председателем Совета Министров СССР, «что
означало окончательное сосредоточение в его руках всей верховной
власти» (цит.: Сахаров [1]).
Начальный период правления Н. С. Хрущева характеризуется не-
которым потеплением отношений СССР и США.
В марте 1958 г. в Москве состоялся первый Международный кон-
курс имени Чайковского, на котором в номинации «фортепиано» сокрушительную победу одержал 24-летний американец Ван Клиберн. Лауреатов конкурса принимал в Кремле сам Никита Хрущев. В течение
многих лет слово «американец» ассоциировалось в сознании советских
людей со словами «враг», «агрессор». И вдруг в телевизоре на всю страну — молодой симпатичный янки в Кремле, его поздравляет сам Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев. Действительно «оттепель».
К сожалению, недолго это длилось.
Также 24 июля 1959 г. в Москве открылась первая американская
национальная выставка «Промышленная продукция США», за шесть
недель работы выставки ее посетили три миллиона человек.
Знаковым событием этого потепления советско-американских от-
ношений стал первый в истории визит советского лидера в США, 15–
27 сентября 1959 г. Хрущев посетил Вашингтон и Кэмп-Дэвид (с официальным визитом), а также Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско… провел переговоры с президентом США Дуайтом Эйзенхауэром
и вице-президентом Ричардом Никсоном, губернатором Нью-Йорка
Нельсоном Рокфеллером… Никита Сергеевич удивил американскую
общественность своей открытостью и остроумием. На него же большое
впечатление произвели масштабы американского дешевого индустриального жилищного строительства и урожайность кукурузы. Оба эти
начинания он после возвращения воплотил в жизнь.
Что касается жилищного строительства, то можно сказать одно сло-
во: «Спасибо!» При Сталине жилье для народа практически не строилось, разве что временное. Отсюда известная присказка конца 1930-х:
«Нет ничего более долговечного, чем временные бараки». А послевоенный жилищный дефицит — это настоящая катастрофа. Хрущев реализовал программу массового строительства типового жилья (сегодня это
91
называют «хрущобы»), и это воспринималось как что-то невероятное,
когда, скажем, москвичи получили возможность переезжать из настоящих коммунальных трущоб в отдельные, пусть и малогабаритные,
квартиры.
С другой стороны, программа массового внедрения посадок кукуру-
зы в наших климатических условиях закончилась провалом, эта программа — типичный пример хрущевского «волюнтаризма». Таких примеров немало.
Другие знаковые события хрущевской эпохи: запуск первого в мире
спутника Земли (4 октября 1957 г.) и первый в истории полет человека
в космос (12 апреля 1961 г.). «Поехали!», произнесенное Юрием Гагариным перед стартом, стало общеупотребительным междометием на все
времена. А тогда, в 1961-м, в народе сочинилась частушка: «Юра, Юра,
ты могуч, ты летаешь выше туч. Если выйдешь на орбиту, захвати с
собой Никиту, будешь около Луны — брось с обратной стороны».
Также знаковые события:
1 мая 1960 г. советской ракетой «земля-воздух» над Свердловском
сбит американский самолет-шпион Lockheed U-2. До этого дня американцы свободно летали над территорией СССР на высоте 19–21 километр, недостижимой для советских истребителей и ракет. Но техника
идет вперед, и ракетой нового класса U-2 был сбит, а его пилот Гари
Пауэрс, вместо того чтобы, согласно инструкции ЦРУ, взорвать фотоаппаратуру и покончить с собой иглой с ядом, инструкцию не выполнил и
спустился на парашюте. «Все живое хочет жить» — как всегда ярко откомментировал этот непатриотичный поступок Пауэрса Н. С. Хрущев
(Пауэрсу дали десять лет, но 10 февраля 1962 г. его и еще одного обвиненного в шпионаже студента-американца обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля; по возвращении в США Пауэрсу грозило серьезное наказание, но рассматривавший его дело сенатский подкомитет
снял с него все обвинения, и он продолжил работу в военной авиации).
Хрущев этого разведполета Америке не простил, и эпизод 1 мая
1960 г. положил конец краткому потеплению советско-американских
отношений после визита Хрущева в США в сентябре 1959 г.
12 октября 1960 г. произошел еще один знаковый эпизод холодной
войны эпохи Хрущева, когда Никита Сергеевич, участвовавший в заседании Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, во время обсуждения «венгерского вопроса»
1
снял ботинок и стал демонстративно сту-
чать им по столу, заглушая «антисоветского оратора».
Можно, конечно, посмеяться, но холодная война — это не шутка (см.
ниже о Карибском кризисе). Сахаров в своих «Воспоминаниях» пишет,
что Хрущев в своих выступлениях не раз подчеркивал, как бы обращаясь к империалистам, что те же самые баллистические ракеты, которые
запустили в космос спутник и человека, могут нести и нечто совсем дру-
1
Подавление советскими войсками Венгерского восстания (23 октября —
9 ноября 1956 г.).
92
гое, для чего они, собственно, и создавались, в том числе согласно докладной записке Сахарова в октябре 1953 г. (см. главу 6).
Сахаров:
«В 1959 году я впервые увидел Хрущева в роли главы правитель-
ства. Ю. Б. Харитон и я были приглашены в качестве представителей
объекта присутствовать на межведомственном совещании, посвященном некоторой общей военно-технической проблеме. Совещание проходило в Кремле, в зале, известном под названием “Овального”, под председательством Хрущева. Он произнес вступительную речь, в которой
подчеркнул важность обсуждаемой проблемы и резко критиковал за
плохую работу руководителей многих ведомств, в первую очередь —
1
персонально Устинова
, а также Яковлева (авиаконструктора) и Туполева. Про Яковлева Хрущев сказал, что тот совсем перестал заниматься
своим делом, а сделался “писателем”. Потом я узнал, что Яковлев написал воспоминания, в которых он, в частности, с большим пиететом
писал о Сталине. Не знаю, играло ли это или что другое роль в недовольстве Хрущева. Воспоминания Яковлева, кажется, вышли из печати
уже после снятия Хрущева. Туполева Хрущев обвинил в фантазерстве
и гигантомании. В это время Хрущев, по-видимому, хотел в какой-то
мере ограничить спектр военно-технических усилий и капиталовложений, сконцентрировавшись на наиболее эффективных направлениях.
В этом, как и в других своих начинаниях, он, как я думаю, встречал со
стороны определенных бюрократических кругов глухое сопротивление,
почти саботаж».
Советский военно-промышленный комплекс
и первая встреча с Брежневым (1958)
Сахаров:
«Манера Хрущева держаться уже в 1959 году была совсем иной, чем
та, которую я наблюдал на заседаниях Политбюро в 1953–1955 годах
(к слову сказать, после 1955 года я уже ни разу не приглашался). Тогда
он явно старался быть в тени. Теперь же, с видимым удовольствием,
был на первом плане, задавал выступающим острые вопросы, иногда
перебивал их, давая часто понять, что последнее слово принадлежит
ему. На меня он произвел тогда впечатление умного, истинно крупного
человека, быть может чересчур самонадеянного и податливого на лесть
(но это легко говорить задним числом) и с недостатком общей культуры
(тоже, быть может, я это понял потом).
После Хрущева выступал Устинов. Он кратко, но конкретно, со знанием дела, описал, что делается и предполагается делать в многочис-
1
Д. Ф. Устинов (1908–1984) — в 1957–1963 гг. заместитель Председателя
Совета Министров СССР, председатель Комиссии Прези диума Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам (ВПК Сов мина СССР), в 1976–
1984 гг. Министр обороны СССР.
93
ленных военно-научных и военно-промышленных организациях. Затем он сказал:
— Я согласен с вами, Никита Сергеевич, что имели место крупные
ошибки в определении направлений и приоритетов, и обещаю вам приложить все силы для их исправления.
Устинов говорил тихим голосом, так что его временами не было
слышно, и создавалось впечатление, что он обращается только к Хрущеву. Хрущев же слушал его с непроницаемым видом, но явно внимательно. Мне кажется, что Устинов держался не просто как чиновник
аппарата, даже самый высший, а как человек, преследующий некую
сверхзадачу. Устинов уже тогда занимал центральное положение в военно-промышленных и в военно-конструкторских делах, не выдвигаясь, однако, открыто на первый план — предоставляя это Хрущеву и
другим. Я понимал это и подумал: “Вот он, наш военно-промышленный
комплекс”. Тогда эти слова как раз стали модными в применении к
США. Потом я то же самое подумал, когда встретился с Л. В. Смирновым (одним из руководителей советской военной промышленности).
Оба они — очень деловые, знающие и талантливые, энергичные люди,
с большими организаторскими способностями, всецело преданные своему делу, ставшему самоцелью, подчиняющие без колебаний все этой
задаче. Люди этого типа — очень ценные и иногда — опасные».
БА:
Леонид Васильевич Смирнов (1916–2001), в 1957–1961 гг. — на-
чальник Главного управления Государственного комитета Совета Министров СССР по оборонной технике, в 1963–1985 гг. (в течение двадцати двух лет!) — Председатель Военно-промышленной комиссии
(ВПК) Совмина СССР. Через эту ВПК, работавшую в обстановке особой
секретности, распределялись многомиллиардные оборонные статьи —
бо´льшая часть бюджета СССР. Фактически это было некое государство
в государстве, к управлению которым посторонние (в том числе и большинство членов Политбюро ЦК КПСС) не допускались. В этой связи
знающий человек сказал мне в 1970-е гг.: «Смирнов, а не Брежнев, —
главный хозяин страны». Сахаров понимал всю эту ситуацию, понимал,
насколько объективно ограничена реальная власть лидеров СССР —
Хрущева, а потом Брежнева и др.
О величине и степени влияния этого невидимого «айсберга вла-
сти» говорят данные о величине военных расходов СССР. Официальные данные, конечно, об этом умалчивали. Но оказалось, что фактическое положение дел можно установить, пользуясь исключительно
открытой советской экономической статистикой (ежегодные справочники «Народное хозяйство СССР в таком-то году» — за много лет и др.).
Мы с моим другом и в прошлом однокурсником Павлом Василевским в
1970–1971 гг. эту работу провели. Результат был ошеломляющий: ежегодные военные расходы СССР составляли 40–50% национального дохода, то есть около 70% ежегодного бюджета СССР, — явление, небыва-
94
лое в мировой истории. Все это мы изложили в самиздатской статье под
псевдонимами
1
, идти в тюрьму почему-то не хотелось. Один экземпляр
статьи «Распределение национального дохода СССР» я принес на улицу Чкалова и дал Андрею Дмитриевичу. Было это в декабре 1971 г.
Через пару дней мы встретились на семинаре в Физическом институте,
и на мой вопрос о статье Сахаров ответил: «Я рад за тебя». Это была,
конечно, высшая похвала, означавшая, что работу Сахаров считает полезной.
Сахаров:
«В том же 1959 году я впервые увидел Л. И. Брежнева (кажется, это
было незадолго до упомянутого совещания)…
Нам, научному руководству объекта, стало известно, что то ли Оборонный отдел ЦК, то ли КОТ (Комитет оборонной техники) готовит некое постановление Совета Министров СССР (теперь это уже не было
чистой формой, как во времена Берии), которое представлялось нам
совершенно неправильным с военно-технической и с военно-экономической точек зрения. В случае утверждения Советом Министров постановление приобрело бы силу закона, а это, как мы считали, привело бы
к отвлечению больших интеллектуальных и материальных сил от более важных вещей (подразумевалось — в военно-промышленной сфере; речь не шла о перераспределении с мирными делами). Харитон решил обратиться к Брежневу, который курировал, в числе прочих областей, разработки новой военной техники. Меня Харитон взял с собой
“для подкрепления”, в качестве молодой силы.
Брежнев принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же
здании, где когда-то я видел Берию. Когда мы вошли, Брежнев воскликнул:
— А, бомбовики пришли!
Пока мы рассаживались и “осваивались” с обстановкой, Брежнев
рассказывал, что его отец, потомственный рабочий, считал всех, кто
создает новые орудия уничтожения людей, главными злодеями и говорил, что надо всех этих злых изобретателей вывести на большую гору,
чтобы со всех сторон было видно, и повесить для острастки.
— Теперь же я сам, — закончил Брежнев, — занимаюсь этим черным делом, так же, как и вы, и также с благой целью. Итак, я вас слушаю.
Мы рассказали Брежневу, что нас беспокоит. Он выслушал нас
очень внимательно, что-то записывая в блокнот. Потом сказал:
1
А. Гольцов, С. Озеров (Б. Альтшулер, П. Василевский). Распределение
национального дохода СССР. Ленинград, 1971 (Мюнхен, Архив Самиздата,
№ 1411). См. также в статье «Эволюция взглядов Сахарова на глобальные угрозы советского Военно-промышленного комплекса: от “Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе” (1968 г.) до книги
“О стране и мире” (1975 г.)» (в книге [15]).
95
— Я вас вполне понял. Я посоветуюсь с товарищами; вы узнаете, что
будет решено.
Он встал со своего места и любезно проводил нас до дверей, пожав
каждому руку.
Постановление принято не было.
***
Тогда, в 1959 году, впереди еще были ХХII съезд с решительным
осуждением сталинизма (октябрь 1961 г.), новое ужесточение положения заключенных в лагерях и пагубные сельскохозяйственные авантюры, авантюры внешнеполитические, Берлинская стена (существовала
с 13 августа 1961 г. по 9 ноября 1989 г.), попытка сломить партийнобюро кратическую монополию власти в стране (сломившую его самого),
попытка резко уменьшить военные расходы и демилитаризовать экономику (что вызвало противодействие военных кругов), нелепые столкновения с художественной интеллигенцией, рецидивы лысенкоизма,
Карибский кризис (16–28 октября 1962 г.), Московский договор о запрещении испытаний в трех средах (5 августа 1963 г.) и продовольственные трудности 1963 года — весь этот противоречивый калейдоскоп, завершившийся падением Хрущева в октябре 1964 года, а в дальнейшем — приходом к власти консервативной партийной бюрократии,
персонифицированной в лице Брежнева, с одновременным усилением
роли военно-промышленного комплекса и КГБ».
Лев Альтшулер (из статьи «Рядом с Сахаровым» в книге [5]):
«С горечью Андрей Дмитриевич говорил мне, что для Хрущева поня-
тие демократии было лишено всякого содержания. Никита Сергеевич
думал и говорил примерно так: “Я же хочу добра советскому народу. Если
мне посоветуют что-нибудь полезное, я это сделаю. Чего же еще нужно?”
А то, что он может ошибаться в главном, было вне его понимания».
Сахаров:
«Положение осложнялось тем, что Хрущев с одинаковой энергией и
упрямством проводил и свои правильные, и ошибочные идеи; таких у
него было тоже более чем достаточно. Начав с необходимых стране реформ, с исторической речи на ХХ съезде, нанесшей удар по сталинизму,
с освобождения политзаключенных — тех, которые еще остались живы
в недрах ГУЛАГа, Хрущев не сумел найти себе опору в стране, не был
достаточно последователен и проницателен. Ему просто не хватило сил
и знаний, чтобы полностью оторваться от всех тех догм, которые были
основой его деятельности раньше, когда он был “любимчиком” Сталина
и исполнителем его преступной воли. Но от многих догм Хрущев отошел; именно это, вместе с природным умом и желанием оказаться на
высоте положения, — источник его заслуг, которые перевешивают, как
я считаю, на весах истории его ошибки и даже преступления. Вторая
половина периода его власти, однако, больше изобилует ошибками и
96
авантюрами. Тут сказались недостаток мудрых и истинно доброжелательных советников, потеря чувства реальности при видимости неограниченной власти. Все же то, что Хрущев вышел из Карибского кризиса, показывает истинный масштаб его личности — хотя он же и ввел
мир в этот опасный “угол”» (о Карибском кризисе октября 1962 г. см.
в главе 11).
Глава 9. 1957–1963
Биологические последствия испытаний, конфликт
с Хрущевым на встрече в Кремле 10 июля 1961 г.
«Царь-бомба», XXII Съезд КПСС, трижды Герой
социалистического труда — опять в Кремле.
Трагедия «двойного испытания»: «Я упал головой
на стол и заплакал», Московский договор о запрещении
испытаний августа 1963 г.
Биологические последствия испытаний, конфликт с Хрущевым
на встрече в Кремле 10 июля 1961 г.
Сахаров:
«В годы, последовавшие за испытанием принципов “третьей идеи”
в 1955 году, как нашим, так и вторым объектом (Челябинск-70) были
разработаны многочисленные термоядерные изделия разных весов и
мощностей, предназначенные для различных носителей. Это было развитие нашего успеха, потребовавшее, однако, вновь больших усилий,
а также многих испытаний.
Тогда же меня все больше стали волновать биологические послед-
ствия испытаний. Меня натолкнула на эту проблему сама жизнь, личное участие в ядерных испытаниях и подготовке к ним. Большую психологическую роль при этом (и в дальнейшем) играла некая отвлеченность моего мышления и особенности эмоциональной сферы. Я говорю
здесь об этом без самовосхваления и без самоосуждения — просто констатирую факт… Видя умершего человека, скажем от рака, или видя
ребенка, родившегося с врожденными дефектами развития, мы никогда практически не можем утверждать, что данная смерть или уродство
есть последствие ядерных испытаний. Эта анонимность или статистичность трагических последствий ядерных и термоядерных испытаний
создает своеобразную психологическую ситуацию, в которой разные
люди чувствуют себя по-разному. Я, однако, никогда не мог понять тех,
для кого проблемы просто не существует.
В начале 1957 года И. В. Курчатов предложил мне написать статью
о радиоактивных последствиях взрывов так называемой “чистой” бом-
97
бы (возможно, я в какой-то форме “напросился” на это задание). Предложение было связано с появившимися в иностранной печати сообщениями о разработке в США чисто термоядерной (“чистой”) бомбы, в которой не используются делящиеся материалы и поэтому нет
радиоактивных осадков; утверждалось, что это оружие допускает более
массовое применение, чем “обычное” термоядерное, без опасения нанести ущерб за пределами зоны разрушений ударной волной, и что поэтому оно более приемлемо в моральном и военно-политическом смысле.
Я должен был объяснить, что это на самом деле не так. Таким образом,
первоначальная цель статьи была — осудить новую американскую разработку, не затрагивая “обычного” термоядерного оружия. Т. е. цель
была откровенно политической, и поэтому присутствовал неблаговидный элемент некоторой односторонности. Но в ходе работы над статьей
и после ознакомления с обширной гуманистической, политической и
научной литературой я существенно вышел за первоначально запланированные рамки. Среди научных источников статьи упомяну работы
Овсея Лейпунского (брата одного из авторов советских реакторов-бридеров на быстрых нейтронах), Либби, Адашникова и Шапиро. Из литературы, носившей “философско-гуманистическую” ориентацию, назову
выступления Альберта Швейцера, произведшие на меня большое впечатление (почти через 20 лет я вспомню об этом, составляя текст выступления на Нобелевской церемонии). Мне кажется, я ушел от первоначальной односторонности».
Из статьи А. Д. Сахарова «Радиоактивный углерод ядерных
взрывов и непороговые биологические эффекты» («Атомная
энергия», 1958, т. 4, вып. 6):
«Общее число жертв от одной мегатонны взрыва составляет
10 тыс. человек в течение 5000 лет (время полураспада С14)…
К 1957 году общая мощность испытанных бомб уже составляла
почти 50 мегатонн (чему, по моей оценке, соответствовало 500 тыс.
жертв!)…
Единственная специфика в моральном аспекте данной пробле-
мы — это полная безнаказанность преступления, поскольку в каждом конкретном случае гибели человека нельзя доказать, что причина лежит в радиации, а также в силу полной беззащитности потомков по отношению к нашим действиям.
Прекращение испытаний непосредственно сохранит жизнь сотням
тысяч людей и будет иметь еще большее косвенное значение, способствуя ослаблению международной напряженности, способствуя уменьшению опасности ядерной войны — основной опасности нашей эпохи».
БА:
Также Курчатов попросил Сахарова написать статью для широкой
публики («О радиоактивной опасности ядерных испытаний», опубликована в «Советский Союз сегодня», № 7 за 1958 г.).
98
Сахаров:
«Публикация моих научной и популярной статей была осуществле-
на по личному разрешению Н. С. Хрущева. Курчатов дважды беседовал
с ним по этому поводу…
Н. С. Хрущев, вступая на пост председателя Совета Министров СССР
(27 марта 1958 г.), объявил об одностороннем прекращении СССР всех
ядерных испытаний. Это было очень эффектное начало новой эпохи
(правда, через семь месяцев испытания были все же возобновлены)».
БА:
После завершения в 1958 г. запланированных СССР, США и Анг-
лией испытаний наступили два с половиной года (1959, 1960 и первая
половина 1961 г.) добровольного неофициального моратория на проведение ядерных испытаний. Все это время велись переговоры о запрещении испытаний, находившиеся в тупике из-за проблемы проверки подземных испытаний.
Сахаров:
«В 1961 году Хрущев принял решение, как всегда неожиданное для
тех, к кому оно имело самое непосредственное отношение, — нарушить
мораторий и провести испытания».
БА:
Когда гражданам СССР объявили о том, что дело сохранения мира
потребовало возобновления ядерных испытаний, то сразу возникла
шутка:
«— Будет ли война? — Войны не будет, но будет такая борьба за
мир, что камня на камне не останется».
Сахаров:
«10 июля в 10 утра я вошел в тот же Овальный зал, где видел Хру-
щева два года назад, — на “Встречу руководителей партии и правительства с учеными-атомщиками” (так называлось мероприятие, на
которое нас вызвали по распоряжению Хрущева).
Хрущев сразу объявил нам о своем решении — в связи с изменением
международной обстановки…
Я попросил у соседа (им оказался Е. Забабахин) несколько листи-
ков из блокнота, так как у меня с собой не было бумаги. В записке,
насколько я могу восстановить ее содержание по памяти через 20 лет,
я написал:
“Товарищу Н. С. Хрущеву. Я убежден, что возобновление испыта-
ний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления
СССР и США. Сейчас, после наших спутников, они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали
бы более высоким требованиям. Они раньше нас недооценивали, а мы
исходили из реальной ситуации. (Далее следовала фраза, которую я
должен опустить по соображениям секретности.) Не считаете ли
99
Вы, что возобновление испытаний нанесет трудно исправимый ущерб
переговорам о прекращении испытаний, всему делу разоружения и
обеспечения мира во всем мире?”
Я поставил подпись — А. Сахаров и передал записку по рядам.
Никита Сергеевич прочел записку, бросил на меня взгляд и, сложив
вдоль и поперек, засунул ее в верхний наружный карман костюма…
Через час мы все вошли в зал, где был накрыт большой парадный
стол человек на 60… Хрущев, не садясь, выждал, когда все затихли, и
взял в руки бокал с вином, как бы собираясь произнести тост. Но он тут
же поставил бокал и стал говорить о моей записке — сначала спокойно,
но потом все более и более возбуждаясь; лицо его покраснело, и он временами переходил почти на крик. Речь его продолжалась не менее получаса. Я постараюсь воспроизвести ее здесь по памяти, но, конечно,
спустя 20 лет возможны большие неточности:
“Я получил записку от академика Сахарова, вот она. (Показыва-
ет.) Сахаров пишет, что испытания нам не нужны. Но вот у меня
справка…
Но Сахаров идет дальше. От техники он переходит к политике.
Тут он лезет не в свое дело. Можно быть хорошим ученым и ничего не
понимать в политических делах… Мы должны вести политику с позиции силы. Мы не говорим этого вслух — но это так! Другой политики не может быть, другого языка наши противники не понимают.
Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. Мы встречаемся с Кеннеди в Вене. Эта встреча
могла бы быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди? “Не
ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня
в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки —
меня свалят!” Хорош мальчик! Приехал на встречу, а сделать ничего
не может. На какого черта он нам такой нужен? Что с ним разговаривать, тратить время? Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как себя держать. Я был бы последний
слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, если бы слушался
таких, как Сахаров!”
На самой резкой ноте Хрущев оборвал себя, сказав:
“Может, на сегодня хватит. Давайте же выпьем за наши будущие
успехи. Я бы выпил и за ваше, дорогие товарищи, здоровье. Жаль только, врачи мне ничего, кроме боржома, не разрешают”.
Все выпили; я, правда, уклонился от этого. Никто не смотрел в мою
сторону. Во время речи Хрущева все сидели неподвижно и молча. Кто —
потупив лицо, кто — с каменным выражением. Микоян наклонил свое
лицо низко над тарелкой с салатом, пряча скользящую усмешку, иссиня-черная шевелюра его почти касалась стола. Немного погодя, чуть
поостыв, Хрущев добавил:
“У Сахарова, видно, много иллюзий. Когда я следующий раз поеду на
переговоры с капиталистами, я захвачу его с собой. Пусть своими глазами посмотрит на них и на мир, может он тогда поймет кое-что”.
Этого своего обещания Хрущев не выполнил.
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]