Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
В большой толпе ожидавших на улице кассационного определения
был молодой человек. Меня поразили его глаза, полные нестерпимого
волнения, ожидания и надежды.
— Ну что? — прошептал он.
Я ответил, и лицо его осветилось. Чалидзе сказал мне:
— Это Тельников, однолагерник Кузнецова.
Мы разошлись по домам. Сразу после суда Люся послала телеграм-
му Кузнецову. Она не была передана, но к нему в камеру пришел начальник тюрьмы и сказал:
— Кузнецов, тебе изменение!
Незадолго до 12 часов мне позвонила Люся и поздравила меня с
наступающим Новым годом. Я ее тоже поздравил. Начинался 1971 год,
ставший таким важным для нас с Люсей в личном плане».
Елена Боннэр («До дневников» [27]):
«Суд в Ленинграде начался 15 декабря. Возвращаясь с судебных за-
седаний, я каждый вечер подробно записывала содержание судебного
следствия. И кто-то из друзей (чаще всех Бэла Коваль) ночью отвозил
мои записи в Москву для передачи двум Володям — Буковскому и
Тельникову, которые их передавали иностранным корреспондентам.
Таким образом нам удалось привлечь внимание к процессу практически всей западной прессы.
На десятый день суда был вынесен приговор. На чтение его в зал,
кроме специально подобранных людей, пустили и нескольких друзей,
находившихся в коридоре здания суда. Приговор был оглашен судьей
Катуковой: две смертные казни — Кузнецову и Дымшицу — и большие
сроки всем другим подсудимым, кроме одного. После зачтения его в
зале, где, кроме родственников, было более 100 специально подобранных людей, раздались аплодисменты. Меня как выбросило в проход, и
я закричала: “Только фашисты могут аплодировать смертным приговорам”. Ко мне кинулись милиционеры и стали тащить в сторону судейского стола, а сзади в меня вцепилась Бэлка, тащила от них и кричала:
“Не дам, не дам”. К нам бросились другие родственники осужденных, и
милиционеры отступили. Но люди, выходившие из зала, шарахались
от нас, как от чумных.
Так закончился суд. Это было 24 декабря, в первый день Хануки.
И родственники осужденных сразу после оглашения приговора поехали в синагогу. Я, в состоянии почти невменяемости от двух смертных
приговоров, жестоких сроков другим и свалки, которую сама неосознанно устроила в зале суда, поехала вместе с ними. И единственный раз в
жизни оказалась в синагоге. На следующий день мне дали свидание.
Два часа. В кабинете начальника следственного изолятора. Он сидел
за большим столом. Мы с Эдиком сбоку за маленьким напротив друг
друга. Помню, что был дневной свет. А в Ленинграде в декабре поздно
светает и рано темнеет, видимо, было это между двенадцатью и двумя.
Я достала из сумочки шоколадку и апельсин. Начальник сказал, что
161
вообще-то это не полагается, но не запретил. Эдик грыз шоколад, натужно шутил, вспоминал строчки Вийона “…и сколько весит этот зад,
узнает скоро шея”…
А 30–31 декабря 1970 года на кассационном заседании Верховного
суда РСФСР мы с Сахаровым были уже как бы подельники — такое
было у обоих тождественное сопереживание и нервное напряжение в
ожидании решения. Были мы там вчетвером — мама Юры Федорова,
сестра Менделевича Ева, Сахаров и я. Кассация была назначена столь
поспешно (всего за шесть дней), что большинство родственников осужденных не успели приехать…
Кассационный суд заменил Кузнецову и Дымшицу высшую меру на
15 лет заключения. В тот момент это показалось великим благом. На
выходе из суда стояла взволнованно ожидающая решения толпа людей, и Сахаров стал рассказывать о том, что было в суде. Потом мы с Сахаровым и с Валерием Чалидзе, который тоже был среди ожидавших,
пошли к метро. Я сказала, что пойду на телеграф и дам телеграмму Кузнецову. Валерий заметил, что это бессмысленно. Пока приговор не придет в ленинградскую тюрьму, администрация заключенному ни писем,
ни телеграмм не передаст. Но я все-таки пошла на Кировский почтамт и
послала телеграмму. Валерий был прав — телеграмму не передали. Но
я, послав ее, оказалась еще больше права. Начальник тюрьмы пришел в
камеру к Кузнецову и пересказал мой текст. А написала я — “поздравляю Новым годом и жизнью”. Было 31 декабря 1970 года».
Глава 16. 1971–1972
«Памятная записка», правозащитная деятельность, арест
Юрия Шихановича. «Люся — моя жена». Александр Галич,
песни в электричке
«Памятная записка», правозащитная деятельность,
арест Юрия Шихановича
Сахаров:
«Первые месяцы 1971 года я усиленно работал над “Памятной запи-
ской”, а Чалидзе одновременно писал приложение к ней “О преследованиях по идеологическим причинам”.
Как я понимал (и написал в 1975 г. в книге “О стране и мире”),
не было оснований рассчитывать, что предлагаемая программа будет
реально и по-деловому рассматриваться руководителями СССР и тем
более будет ими одобрена, но мне представлялось важным сформулировать такую замкнутую и, по возможности, полную (хотя неизбежно схематичную и предварительную) программу, чтобы выдвинуть альтернативу официальной концепции. Приложение, написанное Валерием,
162
содержало описание многих конкретных случаев политических репрессий (в основном, по материалам “Хроники текущих событий”).
В марте оба документа с сопроводительной запиской, объясняющей
их появление, были отосланы через стол писем ЦК КПСС на имя
Л. И. Брежнева. В сопроводительной записке также сообщалось об организации Комитета прав человека и подчеркивался конструктивный и
лояльный характер его деятельности. Я решил не публиковать “Памятную записку” год или даже больше, чтобы дать формальную возможность
ее рассмотрения и ответа. Конечно, никакого ответа я не получил…
Летом 1972 года я опубликовал “Памятную записку”, передав ее
иностранным корреспондентам и в самиздат; я снабдил ее “Послесловием”, в котором содержатся комментарии к “Записке” и некоторые
принципиальные исправления».
1971 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая описа-
ние хранящихся в Архиве рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и КГБ СССР:
18 января. Ю. Андропов информирует Л. Брежнева о резкой акти-
визации деятельности Сахарова и других создателей «Комитета», отправляет «справку о Сахарове А. Д., составленную на основе впечатлений близких к нему лиц».
КГБ рекомендует: «…рассмотреть вопрос о возможности организа-
ции беседы с Сахаровым в ЦК КПСС в самое ближайшее время».
10 февраля. Л. Брежнев, Н. Подгорный, А. Косыгин соглашаются
с мнением Андропова «обязательно побеседовать» с Сахаровым в ЦК
КПСС.
12 февраля. Ю. Андропов информирует: «…академик Сахаров А. Д.
от имени Комитета прав человека ведет обширную переписку с общественными организациями и частными лицами за рубежом; подписывает составленные его единомышленниками, пишет сам и направляет
в инстанции и за границу различные письма с протестами против привлечения к судебной ответственности в СССР лиц, совершивших тяжкие государственные преступления; присутствует в судах при разборе
дел на этих лиц; пытается толкнуть на подобные действия отдельных
видных советских ученых; готовит “памятную записку” для беседы в
инстанциях; готовит письмо в ЦК КПСС и на XXIV съезд партии».
КГБ рекомендует: «…по возможности безотлагательно решить во-
прос о приеме Сахарова и организации беседы с ним в Центральном
Комитете КПСС».
15 февраля. Члены Политбюро Л. Брежнев, А. Косыгин, Н. Подгор-
ный соглашаются с мнением Андропова.
26 февраля. М. Суслову и П. Демичеву поручено «принять т. Саха-
рова и провести с ним беседу в соответствии с обменом мнениями на
заседании Политбюро ЦК».
4 марта. Сахаров отправляет письмо в Президиум ЦК КПСС, Гене-
ральному секретарю Л. Брежневу с просьбой «о встрече для беседы по
163
широкому кругу проблем». К письму приложены: «Памятная записка»,
«Записка о преследовании…», сборник «Общественные проблемы» № 8,
содержащий некоторые документы Комитета прав человека.
5 марта. Письмо Сахарова поступило в сектор Общего отдела ЦК
КПСС.
18 марта. Ю. Андропов информирует: «…по конфиденциальным
каналам продвинут на Запад ряд сведений, компрометирующих т. н.
Комитет прав человека. Однако внутри страны Комитет по-прежнему
привлекает внимание отдельных политически незрелых советских
граждан; Сахаров уже направил в ЦК документ, адресованный
XXIV съезду партии».
Март — апрель. Сахаров отправляет ряд обращений министру
здравоохранения СССР Б. Петровскому, министру МВД СССР Н. Щелокову по поводу заключенных спецпсихбольниц.
Апрель — июнь. Сахаров отправляет три письма министру МВД
СССР Н. Щелокову в защиту крымских татар.
Июнь, конец. Получив приглашение «зайти в Приемную МВД для
разъяснения интересующего Вас вопроса», Сахаров разговаривает с сотрудником МВД по проблеме крымских татар.
17 апреля. Ю. Андропов подробно информирует об активизации
с 1968 г. политически вредной деятельности академика Сахарова,
аспекты поведения которого заслуживают внимательного рассмотрения и принятия неотложных мер.
КГБ рекомендует: «…в настоящее время крайне необходима бесе-
да с Сахаровым в ЦК КПСС».
Май. Сахаров присутствует на суде Краснова-Левитина. Присоеди-
няется к заявлению В. Чалидзе в Президиум ВС СССР «О преследовании евреев-репатриантов».
21 мая. Ю. Андропов отправляет М. Суслову «справку» о материа-
лах, характеризующих политические взгляды академика Сахарова. На
квартиру к Сахарову продолжают систематически приходить люди,
считающие себя пострадавшими от «произвола» властей.
31 мая. Ю. Андропов отправляет М. Суслову «справку о поведении
академика Сахарова А. Д. и других участников так называемого Комитета прав человека в последнее время».
13 октября. Ю. Андропов информирует М. Суслова: обращение
академика Сахарова в ВС СССР (о свободе эмиграции) стало достоянием иностранных корреспондентов, аккредитованных в Москве.
Сахаров:
Октябрь — декабрь. Открытое письмо директору Института име-
ни Сербского Г. Морозову и во Всемирную организацию здравоохранения в защиту арестованного В. Буковского. Присоединяется к ряду других обращений в защиту Буковского. Едет в Киев на суд над Лупыносом.
5 декабря. Участвует в демонстрации на Пушкинской площади в
день Конституции.
164
28 декабря. Заместитель председателя КГБ В. Пирожков инфор-
мирует: «...на пресс-конференции в Брюсселе объявлено о создании Комитета прав человека; Комитет сотрудничает с Международным институтом прав человека в Страсбурге, принимает участие в подготовке к
созданию в Западной Европе международной организации солидарности с “угнетенными” нац. меньшинствами в СССР».
Сахаров:
«Другое памятное событие тех лет связано с преследованиями веру-
ющих. Еще в 1969 г. был арестован Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин, церковный писатель, как он себя называет. Отстраненный от всех должностей, он работал церковным сторожем и писал о
преследованиях верующих, о различных внутрицерковных проблемах,
о монашестве, о судьбе некоторых инакомыслящих. Следствие затянулось, и в декабре он был отпущен до суда (единственный известный мне
случай в СССР). В мае 1971-го Краснов-Левитин вновь арестован… Суд
над ним состоялся в мае в Люблино — там же, где потом судили Буковского, Твердохлебова, Орлова, Татьяну Осипову, Таню Великанову и
других. Власти выбрали этот отдаленный район, где легче устраивать
незаконные операции, а главное — не пускать друзей подсудимого, не
пускать иностранных журналистов (последних — под фальшивым
предлогом, что рядом военные объекты).
Меня в тот раз (предпоследний) пустили в зал суда. Еще на улице
меня встретил гебист (почему-то мне запомнились его завитые волосы)
и проводил в зал заседаний, принес стул. Потом я сообразил, что цель
этой вежливости была не дать мне возможности перекинуться словом с
кем-либо до начала суда. На этом суде я еще яснее понял, почему КГБ
всегда идет на нарушение закона и устраивает все эти заставы, не пускающие в зал никого, кроме специально подобранной публики. Даже
при самой тщательной режиссуре такие процессы оказываются саморазоблачительными для их организаторов. Никак нельзя скрыть, что людей судят за убеждения, за обнародование действительных фактов, в
истинности которых они полностью убеждены. На процессе КрасноваЛевитина (как и на других подобных процессах) было несколько эпизодов, которые каждого непредубежденного человека должны были бы
заставить задуматься и расположить его в пользу обвиняемого.
Краснов-Левитин был приговорен к трем годам заключения. Одна
из свидетельниц перед чтением приговора сумела бросить ему красные
гвоздики. Это была Вера Лашкова. Анатолий Эммануилович встал и
поклонился, со старомодной и трогательной в этой обстановке церемонностью. Так же он до этого встал и поклонился во время допроса свидетелей, когда в зал вошел молодой свидетель-монах в черной рясе и с
большим крестом на груди.
После выхода из заключения (где он, между прочим, имел возмож-
ность ознакомиться со страшной Сычевской специальной психиатрической больницей — заключенных посылали туда на разные работы)
165
Краснов-Левитин продолжал выступать на религиозные и общественные темы; в середине 70-х годов он эмигрировал, принимает участие в
зарубежных усилиях в защиту свободы религии в СССР.
***
Дело Файнберга и Борисова, в котором я принимал участие и в по-
следующие годы, так же как и дела Григоренко и Жореса Медведева и
другие, о которых я рассказываю в следующих главах, — составили мой
личный опыт в проблеме психиатрических репрессий…
Я считаю совершенно оправданным то огромное значение, которое в
борьбе за права человека придается проблеме психиатрических репрессий, и, в частности, ценю усилия Комитета прав человека в этой области.
А в последующие годы — ту работу, которую провела Комиссия по использованию психиатрии в политических целях, созданная в 1977 году».
БА:
Речь идет о «Рабочей комиссии по расследованию использования
психиатрии в политических целях» (см. предметный указатель).
Сахаров:
«Специальные психиатрические больницы созданы в 30-х годах по
инициативе Вышинского для преступников, признанных невменяемыми; находятся в ведении МВД; в них специальная охрана, тюремные
решетки и засовы, очень строгий режим, теснота и тяжелые бытовые
условия, санитары из уголовников, частые побои, частые случаи применения лекарств и таких мучительных средств, как “закрутка”, в качестве меры наказания и усмирения, а не лечения. По существу — это
психиатрическая тюрьма, по общему мнению нечто гораздо более
страшное для человека, как больного, так и здорового, чем обычная
тюрьма или обычная больница. Печальной известностью пользуются
Казанская, Орловская, Сычевская, Днепропетровская, Ленинградская,
Черняховская и другие специальные больницы. В отличие от обычных
мест заключения срок не оговорен, зависит от “выздоровления”, которое
определяется специальной комиссией не чаще чем раз в полгода. Это
создает возможности для злоупотреблений, в особенности для политических. Случай П. Г. Григоренко — психически здорового человека, которого держали в Черняховской спецпсихбольнице четыре года, — несомненно, не является исключением.
Власти, со своей стороны, очень чувствительны к опубликованию
различных материалов по этой проблеме — на многих судах над правозащитниками (Владимиром Буковским, Сергеем Ковалевым, Вячеславом Бахминым, Виктором Некипеловым, Леонардом Терновским, Татьяной Великановой, Татьяной Осиповой, Иваном Ковалевым, Семеном Глузманом, Александром Подрабинеком, Ириной Гривниной,
Анатолием Корягиным и другими) эти материалы играли важную роль
в обвинении. Возможно, что эти жертвы и усилия защитников прав че-
166
ловека сыграли некоторую роль в том, что политические и идеологические репрессии в нашей стране, при всей их опасности и абсолютной
недопустимости, не приобрели широкого масштаба, чего можно было в
силу приведенных выше соображений опасаться. Но масштабы репрессий не широки только относительно, а каждый такой случай — вопиющее беззаконие, чудовищная жестокость. Я надеюсь, что борьба за предотвращение психиатрических репрессий увенчается их полным искоренением. Здесь, в частности, очень велика может быть роль западных
психиатров.
***
Другая проблема, с которой я близко познакомился в 1971 г., — тра-
гическая судьба крымских татар, добивающихся возможности возвращения на родину в Крым. В последующие годы мне пришлось много иметь
с ней дело. Как известно, 18 мая 1944 года по приказу Сталина была
произведена чудовищная акция депортации крымских татар… Сталин
во время войны “переселил” 15 или 16 народностей — это было для каждой из них таким же беззаконием и зверством, как для крымских татар.
Большинство переселенных народов были возвращены на родину в 50-х
и 60-х годах. О судьбе немцев и месхов я буду еще писать…
Только в 1967 году Президиум Верховного Совета СССР принял
указ о реабилитации народа крымских татар от огульного обвинения в
измене. Решение это было опубликовано не в центральной прессе, а
лишь в Узбекистане. При этом Указ не предусматривал предоставления крымским татарам права возвращения на их родину. В Указе писалось, что они “закрепились” в Узбекистане. Это было началом следующего акта трагедии народа, продолжающегося уже 15 лет (сейчас, в
1987 году, уже 20)…»
БА:
Сахаров пишет о конкретных трагических делах, а далее в «Воспо-
минаниях» пишет о событиях 1978 г. — Постановлении Совета Министров СССР № 700 о выселении из Крыма крымских татар, сумевших
там поселиться, о самосожжении Мусы Мамута, дом которого пришли
сносить.
Сахаров:
«Конечно, проблема свободы выбора места проживания в нашей
стране не сводится к судьбе крымских татар и других перемещенных
народов (при всей ее трагичности). Отраженная юридически в паспортной системе, она в той или иной мере затрагивает значительную часть
населения страны. В особенности важными и социально значимыми
являются ограничения свободы выбора места проживания для людей,
проживающих в сельской местности, для колхозников. Об этом и о других аспектах проблемы (в особенности об ограничениях для бывших политзаключенных и бывших участников национальных движений) я
167
писал в своих обращениях, опубликованных в 70-е годы. Одно из них
называется “О праве жить дома” (1974 год).
***
Другая чрезвычайно важная проблема, с которой я столкнулся тог-
да же, — это защита свободы выбора страны проживания, свободы покидать страну и возвращаться в нее. Частью этой проблемы является
эмиграция, но именно частью (еще большее сужение проблемы — сводить ее к еврейской эмиграции). Фактически уже в Ленинградском “самолетном деле” я столкнулся именно с этим кругом проблем…
Я много раз публично выступал по частным и общим проблемам
эмиграции в Израиль. Это самый мощный эмиграционный поток, питаемый еврейским самосознанием (сионистским — я употребляю это слово без всякого негативного оттенка), антисемитизмом в СССР (то “тлеющим”, то вспыхивающим, как в 1953 году), а также законным стремлением людей самореализоваться в условиях, где нет дискриминации и
свойственных нашей стране ограничений. Еврейская эмиграция достигла своего статуса благодаря борьбе ее активистов (среди них Анатолий Щаранский, Владимир Слепак, Виктор Браиловский, Эйтан
Финкельштейн, Ида Нудель, братья Гольдштейн, Александр Лернер,
Иосиф Бегун), благодаря самой широкой международной поддержке.
Власти дают также визы в Израиль всем тем, от кого они хотят изба-
виться и почему-либо не хотят засудить (конечно, таких меньшинство) —
помучив сначала как следует. Так уезжают многие диссиденты — как
евреи, так и не евреи. Попытки проявить “самостоятельность” и не участвовать в этой игре КГБ жестоко преследуются (дело Марченко)».
БА:
Власти предложили Анатолию Марченко именно таким образом —
по «израильскому каналу» — уехать из СССР. Осенью 1974 г. он, ради
своего сына, согласился уехать, но открыто — в политическую эмиграцию, а не по фальшивой мотивировке «воссоединение семей». Власти
некоторое время делали вид, что готовы пойти на это, но в феврале
1975 г. в очередной (в пятый — предпоследний) раз арестовали его. Последний раз Анатолий Марченко был осужден в 1981 г. на десять лет
лагерей строгого режима и пять лет ссылки, он погиб в Чистопольской
тюрьме 8 декабря 1986 г. — за 15 дней до возвращения Сахарова из
горьковской ссылки.
Этот парадокс эпохи, когда диссидентам любой национальности
предлагался выбор: Восток — Запад, то есть или лагерь, или эмиграция
по «родственному», пусть и фиктивному, приглашению из Израиля,
стал рутинной практикой властей после совместного письма в ЦК КПСС
за подписью А. А. Громыко и Ю. В. Андропова от 10 июня 1968 г. — в годовщину окончания Шестидневной войны, то есть ровно через год после разрыва отношений с Израилем (дипотношения СССР с Израилем
были восстановлены только в декабре 1991 г. — за восемь дней до распада СССР).
168
В указанном Письме предлагалось «возобновить в текущем году
выезд советских граждан на постоянное жительство в Израиль
(в пределах количества до 1500 человек). Разрешать выезд лицам преклонного возраста, не имеющим высшего или специального образования. К вопросу о квоте на выезд лиц еврейской национальности в последующие годы можно было бы вернуться позже», что, согласно этому до-
кументу, среди прочего «позволит освободиться от националистически
настроенных лиц и религиозных фанатиков, оказывающих вредное
влияние на свое окружение. Комитет госбезопасности сможет продолжить использование этого канала и в оперативных целях… АНДРОПОВ ГРОМЫКО 10 июня 1968 г. № 1365-А, № 5/4-1251» (подлинник
письма хранится в РГАНИ). Тогда же по этому письму было принято
Постановление ЦК КПСС «О возобновлении выезда советских граждан на постоянное жительство в Израиль».
В то же время сокрушительная победа Израиля в Шестидневной
вой не, 5–10 июня 1967 г., вызвала подъем национального самосознания
советских евреев. С 1969 по 1975 г., когда ворота Советского Союза начали приоткрываться, в Израиль прибыло около ста тысяч репатриантов
из СССР. Не меньшее, а может быть, и большее число эмигрантов по израильскому приглашению направились в США или Европу.
Сахаров:
«В наиболее массовой еврейской эмиграции есть свои острые про-
блемы. Власти держат руку “на клапане” и по желанию, в зависимости
от политической конъюнктуры, то отпускают его, то резко уменьшают
число выдаваемых разрешений. Никаких отраженных в законе гарантий индивидуальных прав не существует. Все так же “в отказе” многие
евреи, некоторые из них еще с начала 70-х годов. Еще хуже положение
желающих эмигрировать немцев и тем более желающих эмигрировать
по причинам, не связанным с национальностью. Проблема немецкой
эмиграции возникла очень давно, еще в 20-х годах, и все еще далека от
удовлетворительного решения. Впервые я столкнулся с ней в конце
1970 или в начале 1971 года…
***
В сентябре 1971 года я написал первый из своих основных докумен-
тов “О свободе выбора страны проживания”. Я направил его Верховному Совету СССР… Ответа я, конечно, не получил. Свобода выбора страны проживания необыкновенно важна. От ее наличия или отсутствия
во многом зависит общий уровень соблюдения прав человека в стране,
как гражданских, так и политических, международное доверие и безопасность».
БА:
Далее АДС излагает ныне (но не в СССР полвека назад) самооче-
видные вещи, нашедшие отражение и в Конституции РФ: «2. Каждый
может свободно выезжать за пределы Российской Федерации. Граж-
169
данин Российской Федерации имеет право беспрепятственно возвращаться в Российскую Федерацию» (ст. 27, ч. 2).
Сахаров:
«В сентябре (1972 г.) Люся поехала на очередное свидание к Эдику
Кузнецову. Вскоре она вернулась ни с чем. Свидание было, как это то и
дело происходит в лагерях и тюрьмах, отменено… За время ее отсутствия произошла беда — арестовали нашего друга Юру Шихановича…
Я считаю Юру Шихановича одним из самых “чистых образцов” дис-
сидента “классического типа” — того, о котором я рассказывал в одной
из предыдущих глав. Он много занят помощью политзаключенным и
их семьям, у него находится время для переписки с десятками людей,
для поездок в места ссылок (тут он часто выполняет роль носильщика
тяжелейших рюкзаков; так они ездили в 1971 году вместе с Люсей к
Вайлю, а сейчас он помогает уже самой Люсе в ее поездках ко мне).
Юра очень не любит заочных голословных осуждений людей — на что
многие у нас так скоры, всегда требует точных доказательств, а если их
нет, то настаивает исходить из “презумпции невиновности”. Есть у него
и маленькая “странность” — скрупулезная требовательность в соблюдении “диссидентских” дней рождения. Очень человечная, по-моему. Юра
часто выступает в роли диссидентского кинокульторга — на редкость
квалифицированного. Даже здесь, в Горьком, мы с Люсей смотрели
фильмы по его рекомендации (последний раз — “Не стреляйте в белых
лебедей” — горькая лента об исчезновении не так даже русской природы, как русского народа).
За несколько месяцев до ареста он подобрал на улице белого бездо-
много песика. Джин очень к нему привязался. После ареста Шихановича фотография его с Джином обошла всю мировую прессу.
Кто-то позвонил, что у Шихановича обыск. Мы с Таней схватили
такси и поехали. Рема в это время лежал в больнице. В квартиру нас не
пустили. Гебисты уже выносили мешки с изъятой литературой (в основном, как всегда, совершенно произвольно; в том числе все, что было в
доме на иностранных языках). Вскоре вывели и самого Юру, подчеркнуто спокойного. Таня успела поцеловать его через руки гебистов, а
Юра сказать: “Ну, пока!”; его посадили в машину — черную “Волгу” со
снятым номером (зачем такие хитрости?..). Джин с отчаянным лаем бежал несколько кварталов (угадал собачьим сердцем недоброе), затем
понурый вернулся и забился в угол.
После ареста Ю. Шихановича мы с Люсей написали так называемое
поручительство и отослали его в прокуратуру
1
… Почти полгода мы не
1
Пояснение редакторов-составителей книги [1]: «Личное поручительство» — одна из предусмотренных Уголовно-процессуальным кодексом мер
пресечения. В данном случае А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр просили заменить
для Ю. Шихановича меру пресечения «заключение под стражу» на меру пресечения «личное поручительство».
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]