Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

О возможных мотивах убийства Богатырева КГБ. Богатырев был очень заметный член писательского мира, являющегося предметом осо­бой заботы КГБ в нашем идеологизированном государстве, — недаром Сталин назвал писателей “инженерами человеческих душ”. Вел он себя недопустимо для этого мира свободно; особенно, несомненно, раз­дражало КГБ постоянное, открытое и вызывающее с их точки зрения общение Богатырева с иностранцами в Москве. Почти каждый день он встречался с немецкими корреспондентами, они говорили о чем угод­но — о жизни, поэзии, любви, выпивали, конечно. Для поэта-германи­ста, говорящего по-немецки так же хорошо, как по-русски, и чуждого предрассудков советского гражданина о недопустимости общения с иностранцами, — это было естественно. Для КГБ — опасно, заразно, необходимо так пресечь, чтобы другим было неповадно. Очень суще­ственно, что Богатырев — бывший политзэк, пусть реабилитирован­ный; для ГБ этих реабилитаций не существует, все равно он “не наш человек”, т. е. не человек вообще, и убить его — даже не проступок. Еще важно, что Богатырев — не диссидент, хотя и общается немного с Саха­ровым. Поэтому его гибель будет правильно понята — не за диссидент­ство даже, а за неприемлемое для советского писателя поведение. И, чтобы это стало окончательно ясно, через несколько дней после ра­нения Богатырева “неизвестные лица” бросают увесистый камень в квартиру другого писателя-германиста, Льва Копелева, который тоже много и свободно общался с немецкими корреспондентами в Москве, в основном с теми же, что и Богатырев. Копелев и Богатырев — друзья. К слову, камень, разбивший окно у Копелевых, при “удаче” мог бы раз­бить и чью-нибудь голову. Конечно, всего, что я написал, недостаточно для обвинения КГБ на суде. Но во всех делах, где можно предполагать участие КГБ, остается такая неопределенность».

За день до похорон Богатырева скоропостижно умер младший брат Люси Игорь Алиханов. Ему еще не исполнилось 49 лет. Игорь был мо­ряк, штурман дальнего плавания. Умер он в плавании, в Бомбее, от сердечного приступа, и лишь через несколько дней гроб с его телом смог быть привезен в Москву.

Игорем, и сам он никогда не приходил к нам на Чкалова, после того как я там поселился. Она — и не без основания — опасалась, что его могут лишить “загранки” — разрешения на заграничные плавания, того, что составляло его работу и смысл жизни. Руфь Григорьевна сама ездила к Игорю, жила там по несколько дней. Каждая такая поездка была собы­тием, а Люся встречалась с Игорем тайно от мамы. Однажды мы с Лю­сей решились нарушить запрет Руфи Григорьевны, конечно, тоже тай­но от нее. Предлог был — завезти какие-то вещи или продукты жене Игоря Вере. На академической машине мы подъехали к их дому. Нам открыл дверь коренастый мужчина с твердым и решительным лицом восточно-армянского типа, удивительно похожим на Люсино (хотя у Люси чуть заметней еврейские черты). “Это Андрей”, — сказала Люся. Игорь немигающими глазами смотрел на меня с любопытством и, как мне показалось, с симпатией. Он крепко пожал мою руку».

для простых граждан олимпе советской власти (пусть и неформально, «по ту сторону окна»), теперь стал лауреатом Нобелевской премии мира, то есть вознесен и на глобальном мировом уровне. Для людей такого уровня естественно и, казалось бы, вполне оправданно соразмерять свои действия с тем высоким положением, где они волею судьбы оказа­лись. Сахаров, конечно, это свое особое положение, а значит, и особую ответственность хорошо сознавал, но «звездной болезнью» никогда не болел. Как и ранее, он упорно продолжает ту самую линию, которую так четко обозначил в Нобелевской лекции, когда перечислил 127 имен узников совести и еще извинился перед теми, кого не сумел назвать. Тратит все свои силы, рискует здоровьем, а может, и жизнью (вспомним голодовки, но такая угроза была всегда — об этом см. выше) ради спа­сения конкретных людей.

вооруженные перевороты или ведет вооруженную антиправительствен­ную борьбу, ни террористов — вне зависимости от их целей. Конечно, такое ограничение имеет очень глубокое значение и, на мой взгляд, в значительной степени способствует высокому моральному авторитету Эмнести. Оно находится в полном соответствии с моей позицией стрем­ления к эволюционному, мирному развитию, к мирному социальному и научно-техническому прогрессу, находится в соответствии с позицией подавляющего большинства (если не всех) инакомыслящих в СССР.

С момента возбуждения дела Мустафа держал голодовку, и это нас очень волновало…»

На нее посмотрели как на ненормальную (это был комбижир). Так же посмотрели на нас в ресторане, когда мы попросили рыбы, — это в Омске, расположенном на берегу Иртыша! Впрочем, мяса в ресторане тоже не было.

На другой день мы вернулись в Москву. Суд над Твердохлебовым тоже окончился. Андрея приговорили к 5 годам ссылки.

— Но, Андрей Дмитриевич, вы можете простудиться...

Мы решили идти пешком.

Из впечатлений, которые мы вынесли во время нескольких часов пребывания в Нюрбе, — колоссальное количество милиции в этом срав­нительно небольшом якутском поселке. Вообще в провинции, особенно в национальной, районная милиция — главная власть.

В середине дня Андрей принес нам прекрасного пенистого молока. Мы узнали во время нашей поездки, что важное место в питании яку­тов занимает конина. Табуны лошадей пасутся круглый год совершен­но свободно, без пастухов — умные животные сами находят себе корм.