Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
зывает каких-то опасений… По каналам КГБ до сведения Сахарова и
Боннэр доводится соответствующая информация».
Хроника:
Июнь — август. Сахаров насильственно содержится в больнице.
В отношении Е. Боннэр идет следственное разбирательство.
5 июня. Заведующий отделом внешнеполитической пропаганды
ЦК КПСС Л. Замятин информирует: «...по каналам ТАСС на все страны мира распространен комментарий, опровергающий распространившиеся слухи по поводу смерти Сахарова».
9–10 августа. В здании областного суда г. Горький проходит суд
над Е. Боннэр под председательством Воробьева — заместителя председателя областного суда, обвинитель — А. З. Перелыгин, заместитель
прокурора Горьковской области. Е. Боннэр не признает себя виновной;
осуждена на пять лет ссылки в г. Горьком.
9 августа. В. Чебриков информирует о мерах по разоблачению про-
вокационной кампании на Западе с использованием имени Сахарова:
«…КГБ СССР на основе негласных съемок подготовлен телематериал о
позитивных сторонах жизни Сахарова и Боннэр в Горьком, который намечаем по каналам КГБ продвинуть на Запад».
Сентябрь — ноябрь.
7 сентября. В Горьком выездная сессия Верховного суда РСФСР
рассматривает в кассационном порядке уголовное дело по обвинению
Боннэр Е. Г по статье 190
1
УК РСФСР. Приговор Горьковского област-
ного суда оставлен в силе.
Сахаров, находясь в больнице, решается возобновить голодовку.
8 сентября. Срочно выписан из больницы после четырехмесячной
изоляции.
12 сентября. Заместитель председателя КГБ СССР Г. Цинев инфор-
мирует: «…Боннэр остается на явно враждебных позициях. Она
по-прежнему… продолжает изыскивать возможности для нелегальной
передачи на Запад клеветнической информации, пытается связываться с единомышленниками…»
Сахаров:
15 октября. Заканчивает письмо президенту АН СССР А. П. Алек-
сандрову и членам Президиума АН СССР об условиях содержания в
больнице, методах принудительного кормления, о приговоре жены. Повторяет просьбу способствовать выезду жене за рубеж для лечения.
Просит рассматривать письмо как заявление о выходе из АН СССР, если
до 1 марта 1985 г. эти ходатайства не приведут к решению проблемы.
БА:
Итак, 2 мая Елену Боннэр не выпустили из Горького в Москву, в тот
же день Сахаров начал голодовку. Мы в Москве узнали об этих событиях благодаря героическому поступку правозащитника Ирины Кристи,
которая, ничего никому не сказав, 6 мая съездила в Горький и которой
волею случая удалось повидаться с АД и ЕГ.
371
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«6-го Андрей чувствовал себя еще вполне прилично, хотя это был
уже четвертый день голодовки. Я решила сажать цветы. Андрюша начал вскапывать клумбу перед балконом, а я на балконе возилась с землей в ящиках. Это было часов около 12-ти, может, начало первого, когда
к Андрею довольно близко подошла Ирина Кристи.
Она была одета в бежевый плащ, у нее в руках была сумка, а в сумке букетик цветов. Андрей — как всегда с ним бывает, если он не подготовлен, — не узнал ее. Я ее узнала сразу. И сразу начала говорить,
что меня задержали на аэродроме, что против меня начато следствие и
что Андрей голодает со 2-го числа. Я ей сказала, что следствие начато
по 190-й статье, но одновременно меня пугают 70-й или даже 64-й.
(А 70-я выплыла на допросах, потому что Колесников все говорил, что
это не 190-я, это гораздо больше, это 70-я, 64-й он не называл ни разу —
о 64-й говорил начальник КГБ.)
Все это я объяснить Ире не успела: набежали гебешники и Иру утащили, буквально уволокли в соседний дом, в помещение, которое они
называют “опорным пунктом охраны порядка”. Когда ее оттуда вывели,
мы не видели, хотя ждали у окна по очереди почти весь день. Я все жалела, что мы не успели взять у нее цветочки».
БА:
Иру Кристи, как положено, доставили самолетом обратно в Москву
за государственный счет. В Москве она дала пресс-конференцию иностранным журналистам. Так стало известно о возбуждении уголовного
дела против Е. Г. Боннэр и о голодовке Сахарова. После этого Иру несколько месяцев держали под домашним арестом (почти домашним: на
работу в сопровождении милиционера, на прогулку с ребенком — тоже
втроем). В таком же положении был Леонид Литинский: его все лето
1984 г. не выпускали из Троицка под Москвой, где он живет и работает.
Но его «охраняла» не милиция, а люди в штатском. За Марией Гавриловной Петренко-Подъяпольской постоянно следовала, не скрываясь,
«толпа» мужиков (бывало, более десяти). Вероятно, и за мной была
слежка, но не так явно; я их не видел.
Но вот почему Ире Кристи не помешали дать интервью иностранным журналистам — это вопрос для будущих историков. Было тогда
множество таких странных признаков, проявлений, как будто в стране
две власти с четко разделенными сферами влияния, которые то ли конфликтуют друг с другом, то ли ведут общую игру, простым смертным
непонятную. Ясно одно: разобраться в том, что же там в Кремле «под
ковром» происходит, невозможно, а как начинаешь про это думать, так
сразу голова начинает болеть. И я всегда вспоминаю слова Сахарова,
сказанные мне в сентябре 1973 г. в ответ на эти вопросы: «Мы не долж-
ны об этом думать. Наше дело настаивать на своих принципах — открытости, демократизации, соблюдении прав человека. И результаты, возможно, последуют». Так что будем стараться говорить о фактах,
372
а догадки и предположения оставим любителям гаданий на кофейной
гуще.
А факт состоит в том, что поездка Иры Кристи — это последний
всплеск живой достоверной информации из Горького. Таким образом,
6 мая 1984 г. — день образования «черной дыры». Целая армия «сотрудников» выполняла одну задачу: не допустить утечки информации от
Сахарова и Боннэр из города Горького во внешнее пространство; в те
четыре месяца, что Сахаров находился в больнице, не допускались также их контакты между собой.
7 мая Сахарова забрали в больницу, где началось принудительное
кормление, в результате чего он перенес угрожающие жизни микроинсульт либо спазм сосудов, — он описывает эти мучения в письме президенту АН СССР, цитаты из которого приводятся ниже.
В мае вдруг все западные радиостанции передают о звонке Елены
Боннэр знакомой в Италию. Разговор был прерван, но якобы Елена Георгиевна успела произнести слова: «Диссидента с нами больше нет».
(Приехав в Москву через полтора года, она сказала, что никому, конечно, не звонила и звонить не могла. Может быть, КГБ воспользовался
куском фразы из своего необъятного архива магнитозаписей подслушанных разговоров.)
Тогда же включаю радио и слышу, как диктор Би-би-си ясным незаглушаемым голосом говорит: «По сообщениям западных корреспондентов из Москвы, вчера в горьковской областной больнице скончался лауреат Нобелевской премии мира академик Андрей Дмитриевич Сахаров».
Радиосообщение о смерти академика Сахарова я услышал далеко от
Москвы, в Вологодской области, куда мы с семьей ездили на неделю.
Никому я об услышанном не сказал и целые сутки жил под гнетом этой
информации, до того момента как поймал интервью Тани Семе новойЯнкелевич. Она говорила, что это сообщение скорее всего «утка», пробный шар, пущенный КГБ. Но сам факт его появления означает, что состояние Сахарова действительно критическое. Я ей поверил, и она оказалась права.
В конце июня в Москву с государственным визитом прибывает президент Франции Ф. Миттеран и на официальном приеме поднимает
тост за Сахарова.
А 10 июля прозвучало страшное сообщение. Радиостанции передавали: «Из врачебных кругов в Москве стало известно, что к Сахарову
применяют психотропные средства и гипноз. Что к нему в обстановке особой секретности, специальным самолетом привозили из Москвы специалиста по гипнозу ведущего сотрудника московского Института усовершенствования врачей профессора Рожнова
1
. Цель
визитов — попытка воздействия с тем, чтобы Сахаров прекратил
1
Владимир Евгеньевич Рожнов — заведующий кафедрой психотерапии
Центрального института усовершенствования врачей.
373
голодовку». Эта информация — наша с Марией Гавриловной Пет ренкоПодъяпольской «работа», узнали мы обо всем этом от разных московских
знакомых врачей, и, к великому сожалению, информация эта не была
«уткой». В конце 1991 г. Елена Георгиевна нашла в почтовом ящике
большой конверт без обратного адреса и без фамилии отправителя —
в конверте 38 страниц воспоминаний врача горьковской больницы имени Семашко Ларисы Леонидовны (Мариничевой — фамилия есть на
сайте больницы имени Семашко), участвовавшей в принудительном
кормлении Сахарова; она пишет и про визиты Рожнова, и про препараты, «отключающие сознание», и т. п. ([3], т. III, с. 113–119).
27 мая Сахаров прекратил голодовку, не выдержав пытки принудительного кормления. Но из больницы его выписали только 8 сентября
1984 г. Елена Георгиевна рассказывала, что после выхода А. Д. из больницы сильнейший тремор сохранялся еще около месяца. Она говорила,
что никогда не видела его в таком состоянии: он не подходил к письменному столу, не интересовался свежими препринтами, не мог работать. А потом, по-видимому, произошло очищение организма от больничной химии, и физики, приехавшие 12 ноября, нашли его в хорошей
форме.
Елена Боннэр (из книги «Постскриптум» [28]):
«Когда Андрюша вернулся домой, у него состояние было довольно
странное. С одной стороны, он очень радовался, что мы вместе: мы буквально ни на минуту не расставались, ходили друг за другом даже в
ванную. А с другой — он почти с первого дня начал грызть себя за то,
что не выдержал голодовки и что второй раз, когда он пригрозил начать голодовку, 7 сентября, его сразу выписали и он отказался продолжать голодовку, не в силах не видеть меня еще Бог знает сколько времени. В общем, настроение у него было сложное, скорее нерадостное.
А когда я ему говорила, что надо учиться проигрывать, он говорил:
“Я не хочу этому учиться, я должен учиться достойно умирать”. Он все
время повторял: “Как ты не понимаешь, я голодаю не только за твою
поездку и не столько за твою поездку, сколько за свое окно в мир. Они
хотят сделать меня живым трупом. Ты сохраняла меня живым, давая связь с миром. Они хотят это пресечь”».
Сахарова Мария Ивановна (двоюродная сестра А. Д. Сахарова, гидробиолог, в книге [19], с. 442):
«Приходилось слышать разговоры, что она его “вовлекала” в протестное движение. Но это полная ерунда; во-первых, его первая брошюра написана была до их встречи, и, во-вторых, и это самое важное, ведь
он был самостоятельно мыслящий человек… Какое могло быть “вовлечение”? Да и правозащитная его деятельность началась раньше. Они и
встретились-то уже во время какого-то суда над диссидентами…
В чем-то другом, конечно, Елена Георгиевна влияла, не могут люди,
живущие рядом, не влиять друг на друга… Любовь между ними была
374
настоящая. Он ее сильно любил, была и крепкая дружба. Можно было
только порадоваться за него…
— Как Вы отнеслись к голодовкам Андрея Дмитриевича за то,
чтобы Елену Георгиевну выпустили лечиться на Запад?
Ей было необходимо сделать две операции: глазная и главная — на
сердце, которую надо было делать в Америке. Дети ЕГ уже были в Америке… Я думаю, Андрей боялся, что здесь ее просто “зарежут”. И, конечно, для него было невозможно ее потерять, он руководствовался
этим… Это было его решение, мы относились к этому с уважением, но
и со страхом, и с тревогой…»
Сахаров (из письма Президенту Академии наук А. П. Александрову, октябрь 1984 г., [2], т. 2, с. 524–533):
«Глубокоуважаемый Анатолий Петрович!
Я обращаюсь к Вам в самый трагический момент своей жизни.
Я прошу Вас поддержать просьбу о поездке моей жены Елены Георгиевны Боннэр за рубеж для встречи с матерью, детьми и внуками и для
лечения болезни глаз и сердца. Ниже постараюсь объяснить, почему
поездка жены стала для нас абсолютно необходимой. Беспрецедентный
характер нашего положения, созданная вокруг меня и вокруг моей
жены обстановка изоляции, лжи и клеветы вынуждают писать подробно; письмо получилось длинным, прошу извинить меня за это. <…>
С 11 мая по 27 мая я подвергался мучительному и унизительному
принудительному кормлению… Способы принудительного кормления
менялись — отыскивался самый трудный для меня способ, чтобы заставить меня отступить. 11–15 мая применялось внутривенное вливание
питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и
ноги. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи.
11 мая (в первый день) кто-то из работников больницы сел мне на ноги.
11 мая до введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем. Я потерял сознание (с непроизвольным мочеиспусканием). Когда я пришел в себя, санитары уже отошли от кровати к
стене. Их фигуры показались мне страшно искаженными, изломанными (как на экране телевизора при сильных помехах). Как я узнал потом, эта зрительная иллюзия характерна для спазма мозговых сосудов
или инсульта…
25–27 мая применялся наиболее мучительный и унизительный,
варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать, без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, так что
дышать я мог только через рот. Когда же я открывал рот, чтобы вдохнуть воздух, в рот вливалась ложка питательной смеси или бульона с
протертым рисом. Иногда рот открывался принудительно, рычагом,
вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть питательную
смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу. Все же мне часто удавалось выплюнуть смесь, но это только затягивало пытку. Особая тяжесть этого способа кормления заключалась в том, что я все время на-
375
ходился в состоянии удушья, нехватки воздуха… 27 мая я попросил
снять зажим, обещав глотать добровольно. К сожалению, это означало
конец голодовки (чего я тогда не понимал). Я предполагал потом, через
некоторое время (в июле или в августе), возобновить голодовку, но все
время откладывал. Мне оказалось психологически трудным вновь обречь себя на длительную — бессрочную — пытку удушья. Гораздо легче
продолжать борьбу, чем возобновлять.
В июне я обратил внимание на сильное дрожание рук. Невропатолог сказал мне, что это — болезнь Паркинсона… В беседе со мной главный врач О. А. Обухов сказал: “Умереть мы вам не дадим. Я опять назначу женскую бригаду для кормления с зажимом, у нас есть кое-что
еще. Но вы станете беспомощным инвалидом…” Обухов дал понять, что
такой исход вполне устраивает КГБ, который даже ни в чем нельзя будет обвинить (болезнь Паркинсона привить нельзя)».
Между голодовками: «Сахаров прекратил голодовку,
остальное население города продолжает голодать»
БА:
Следующую, почти полугодовую, голодовку Сахаров начал 16 апреля 1985 г. Несколько месяцев между голодовками прошли под знаком, увы, безуспешных попыток как-то довести до мировой общественности текст письма Сахарова Александрову с описанием мучений (см.
выше), которым подвергался АДС в больнице Семашко г. Горького в
мае 1984 г.
Придя в себя после больницы, АДС дал телеграмму в ФИАН, что
готов принять физиков. Ефим Самойлович Фрадкин и Борис Михайлович Болотовский привезли с собой массу продуктов, включая и передачу от друга Сахарова и Боннэр художника Бориса Георгиевича Биргера. Сумок с продуктами было так много, что заместитель заведующего
Теоротделом Игорь Михайлович Дремин договорился в горьковском
Институте химии, чтобы на вокзале Фрадкина и Болотовского встретил
микроавтобус. Приехали они на проспект Гагарина очень рано и, чтобы
не будить хозяев, оставили весь груз около милиционера у дверей и
пошли погулять по городу Горькому.
Борис Болотовский (сотрудник Отдела теоретической физики
ФИАН, о визите к Сахарову 12 ноября 1984 г. вместе с Е. С. Фрадкиным, из статьи «Один день в городе Горьком» в книге [5])
«Щербинка — район массовой застройки на краю Горького. Вдоль
проспекта Гагарина стоят кирпичные типовые дома, похожие друг на
друга. Около часа мы бродили по микрорайону, заглядывая по дороге в
попавшиеся продовольственные магазины. То, что мы увидели, нас не
обрадовало. Сыра не было, сливочного масла не было, мяса не было.
Вспомнился анекдот, который я слышал незадолго перед тем: “Как со-
общают из Горького, академик Сахаров прекратил голодовку. Остальное население города продолжает голодать”.
376
:
К девяти часам утра мы вернулись к дому, где жили Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна. Позвонили в дверь. Нам открыл Андрей
Дмитриевич, и сразу же из кухни в переднюю вышла Елена Георгиевна. Нас ждали.
Мы перетащили все, что привезли, из коридорчика в квартиру, сложили в передней, и Елена Георгиевна тут же отправила нас мыть руки
к завтраку.
Уже с первых минут я увидел, к своей великой радости, что Андрей
Дмитриевич остался самим собой — неторопливым, серьезным, добрым,
внимательным. Он и внешне мало изменился. Я еще не знал, сколько
ему пришлось перенести за время голодовки, но, очевидно, сыграло свою
роль то обстоятельство, что я еще в Москве наслушался всяких ужасов
и ожидал, что тюремщики если не согнули Андрея Дмитриевича, то
сломали его. И я увидел: не согнули и не сломали. И был этому рад.
И не сообразил тогда, что для немолодого и не очень крепкого здоровьем человека такие испытания не могли пройти бесследно.
Но если я не заметил больших перемен в Андрее Дмитриевиче, то
изменения в облике Елены Георгиевны сразу бросались в глаза. Она
страшно исхудала, и казалось, что она стала меньше ростом…
Среди первых впечатлений было еще одно, и о нем необходимо сказать. В квартире царила атмосфера несомненного счастья, не шумного,
скорее спокойного, тихого счастья. Не знаю, как еще назвать то, что
сразу можно было почувствовать. Трудно в это поверить, особенно
если вспомнить, какое было тяжелое лето и для него, и для нее. Но я
видел, как они разговаривают друг с другом, как они разговаривают с
нами, и было ясно, что в этой охраняемой квартире, где каждое слово
подслушивалось и записывалось на магнитофонную ленту, где, наверное, каждый угол просматривался, куда никого не допускали за
малым исключением, — в этой квартире жили два счастливых человека. Они опять были вместе после нескольких месяцев насильственной
разлуки…
Мы сели завтракать. За завтраком Андрей Дмитриевич заговорил
пpежде всего об Афганистане — об афганской войне… С афганской
вой ны разговор переключился на проблемы разоружения. Эти вопросы
всегда были интересны Андрею Дмитриевичу, и он был великий знаток
многих сторон этой проблемы. Гонка обычных и ядерных вооружений,
ракетное оружие, противоракетная оборона, баланс разных видов оружия у великих держав — он все это знал в цифрах… Я спросил у Андрея Дмитриевича, насколько, по его мнению, реально достижение договоренности по вопросам разоружения. Он сказал, что, пока Советский
Союз не является демократической страной, пока остается закрытым
обществом, нельзя рассчитывать, что такое соглашение может быть заключено, а если оно все-таки будет заключено, то нельзя рассчитывать,
что мы будем его соблюдать.
Я его спросил:
— Вы думаете, что мы хотим войны?
377
Он ответил, как всегда очень четко:
— Мы не хотим войны, но мы хотим давить своей силой.
Тут я спохватился, что не удержался и начал обсуждать вопросы,
которые обсуждать не следовало. Я тогда сказал:
— Андрей Дмитриевич, мы имеем возможность доставлять вам научную информацию и по мере сил помогать в бытовых делах. Но если
мы будем обсуждать не связанные с этим вопросы, то я боюсь, что мы
лишимся этой возможности.
Эти слова были рассчитаны на тех, кто прослушивал нашу беседу.
Я хотел, чтобы они это услышали. Андрей Дмитриевич ничего на это не
сказал, немного помолчал и продолжил разговор так, как будто я ничего не говорил. Больше мы его не перебивали — ни я, ни Ефим. И он
говорил все, что думал, все, что хотел сказать. Он был более свободен,
чем мы, его гости, потому что свобода — это внутреннее состояние, а не
внешние признаки. Он был более свободен, чем его гонители и тюремщики…
Из-за разговоров завтрак затянулся, мы встали из-за стола уже в
одиннадцатом часу. Поблагодарили хозяйку и пошли в большую комнату, где Андрей Дмитриевич сел за круглый стол, мы сели напротив,
и начались научные обсуждения.
Андрей Дмитриевич с жадностью и величайшим интересом выслушивал всю ту информацию, которую привез Ефим. Разговор шел о наиболее существенных работах в тех областях, которые были интересны
Андрею Дмитриевичу. Андрей Дмитриевич задавал много вопросов,
комментировал, спорил. Потом Е. Фрадкин стал рассказывать о своих
работах. Андрей Дмитриевич и тут не был пассивным слушателем.
Стараясь уяснить постановку задачи, он засыпал Ефима вопросами.
Разъяснения Ефима его не удовлетворяли. Ефим несколько раз хотел
перейти от слов к формулам, вынимал ручку, придвигал к себе чистый
лист бумаги. Он надеялся, что формулы будут для Андрея Дмитриевича убедительнее слов. Но Сахаров каждый раз говорил:
— Погодите, Фима!
И задавал новые вопросы, высказывал новые возражения. Наконец
Ефим взмолился:
— Андрей Дмитриевич, давайте я вам формулу напишу, тогда все
станет ясно.
— Нет, Фима, — возразил Андрей Дмитриевич, — вы мне на словах
растолкуйте постановку задачи. Может быть, я после этого на ваши
формулы и смотреть не захочу.
Андрей Дмитриевич и Ефим в конце концов все выяснили “на словах”, пришли к согласию, и Ефим стал выписывать формулы — всего
несколько строчек, потому что Андрею Дмитриевичу все было ясно и
без формул. Ефим писал и говорил, а Андрей Дмитриевич слушал и
молчал.
Потом Ефим стал рассказывать о другой работе, и спор возобновился. Точнее говоря, это был не спор, а дискуссия, обсуждение. Ефим с
378
великим вниманием выслушивал все замечания Андрея Дмитриевича,
и было видно, что эти замечания для Ефима столь же важны, сколь для
Андрея Дмитриевича было важно узнать новости, хотя бы на короткое
время пообщаться со знатоком.
Несколько часов продолжалась беседа, а Андрей Дмитриевич был
все так же ненасытен. Ефим устал, или сделал вид, что устал, и обсуждения были прерваны на короткое время…
За обедом Елена Георгиевна рассказала о некоторых подробностях
их жизни в Горьком. Жили они в полной изоляции, в квартиру разрешалось входить только работницам почты для доставки писем. Елена
Георгиевна похвалила их, сказав:
— Хорошие женщины, симпатичные. К Новому году я им подарки
подарю. Я ту ветчину в банке, которую Боря Биргер прислал, разделю,
часть себе оставлю, а остальное — им.
Больше никто в квартиру Сахаровых не допускался.
— А когда мы едем в машине по городу, иногда кто-нибудь голосует,
просят подвезти. Особенно часто это бывает, когда мы едем с рынка.
Подходит старушка и просит подвезти. Мы не можем отказывать, берем
ее в машину. Но буквально через десять-двадцать метров машину останавливают и бабушку вытаскивают.
Рассказав об этом, Елена Георгиевна добавила:
— А вы знаете, какие у них руки?
Она знала. И те старушки, которых вытаскивали из машины Сахарова, тоже знали...
Мы пошли на кухню пить чай. К чаю был пирог, испеченный моей
женой Наташей. Мне удалось довезти его в целости и сохранности. Хозяйка похвалила пирог, и я был очень рад этому.
После чая опять начались обсуждения. Ефим рассказывал, Андрей
Дмитриевич расспрашивал, спорил, соглашался, потом сам рассказывал. Я мало что понимал и быстро потерял интерес к их беседе…
На столе лежал программируемый калькулятор фирмы Хьюл еттПаккард. Это был подарок Сахарову от американских математиков.
Несмотря на малые размеры, эта вычислительная машинка обладала
довольно большими возможностями. Руководство к пользованию этой
машинкой представляет собой довольно толстую книгу (несколько сот
страниц). Без руководства, как я думал, этой машинкой овладеть невозможно. Но я нигде поблизости не видел руководства. В один из кратких
перерывов я спросил у Андрея Дмитриевича, есть ли у него руководство.
— Есть, а зачем оно нужно? — сказал Андрей Дмитриевич. — Свою
голову надо иметь.
Пока я переваривал этот поразительный ответ, Андрей Дмитриевич
и Ефим возвратились к обсуждению.
Через некоторое время я посмотрел на часы и увидел, что скоро нам
с Ефимом пора будет собираться в обратный путь и ехать на вокзал. Но
Ефим и Андрей Дмитриевич продолжали обсуждение. Они разговаривали на бумаге. Андрей Дмитриевич писал уже не формулы, а слова.
379
Ефим отвечал либо кивком головы, либо жестом, либо тоже что-то писал. Как раз в тот момент, когда я поглядел, Андрей Дмитриевич дописал большими буквами очередную фразу, я ее прочел: “Скажите Боре”.
Боря — это я. Я все понял и вышел из комнаты, чтобы не мешать их
разговору…
Мы быстро поели и стали одеваться — мы с Ефимом и Андрей Дмитриевич, он хотел нас проводить до автобусной остановки. В прихожей
на полу стояла сумка-термос, в которой мы привезли продукты. Сумка
была пуста, если не считать, что на дне ее была постлана газета, а под
газетой было положено письмо. Андрей Дмитриевич поднял сумку,
держа ее руками за концы ремня вблизи от точек закрепления. Глядя
мне прямо в глаза, он протянул мне эту сумку, как вручают награду.
Я тоже взял сумку двумя руками и повесил ее на плечо. Мы попрощались с Еленой Георгиевной и вышли на улицу. Какие-то тени метнулись в темноте перед подъездом. Мы выбрались на проспект Гагарина.
Проспект в этот вечерний час был пустой и безлюдный. Ни людей, ни
машин, только одна черная “Волга” стояла у обочины. Мы пошли к
остановке. Сpазу же “Волга” тронулась с места и медленно поехала
вслед за нами, не отставая и не обгоняя. Мы подошли к остановке, и
почти сразу же показался автобус. Андpей Дмитpиевич попpощался с
нами. Войдя в пустой автобус, мы оглянулись и увидели сутулую спину
Сахарова.
Ефим сел у окна, я — рядом, ближе к проходу. Сумку-термос поставил в проходе рядом с нашим сидением. Портфель держал на коленях,
и Ефим свой портфель поставил на колени перед собой.
В пути автобус постепенно наполнялся. На следующей остановке
вошла шумная компания — четыре или пять молодых и плечистых
парней. Они сели по другую сторону прохода рядом с нами. Парни
смеялись, шутили, не обращая на нас внимания, и только изредка поглядывали на нас. Может быть, они за нами следили, а может быть и
нет.
Мысли у меня были самые неутешительные. Я видел, как огромная
тупая безликая сила всей своей мощью обрушивается на великого физика, великого гражданина, великого человека и украшение человечества. То, что происходило, создавало впечатление полнейшей безнадежности. Восхищение, которое внушал Андрей Дмитриевич, смешивалось с чувством боли за него и ощущением, что в будущем легче не
будет.
Мои товарищи, которые раньше ездили к Андрею Дмитриевичу,
рассказывали мне, что уезжали от Сахарова потрясенные и подавленные».
БА:
Теоретики посетили Сахарова в период между голодовками дважды: 12 ноября 1984 г. — Е. С. Фрадкин и Б. М. Болотовский; 25 февраля
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]