Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
стало принимать организационные формы, к нему примкнули так называемые творческие союзы — Союз кинематографистов, Союз архитекторов, Союз дизайнеров и другие, а также “Литературная газета”.
Они стали именоваться “члены-учредители”, что, конечно, не совсем
правильно, лучше бы — коллективные члены. Был открыт счет “Мемориала”, на него стали поступать взносы от граждан и перечисления от
концертов, лекций, демонстраций фильмов. Наконец, с помощью письменного опроса на площадях Москвы был создан Общественный совет
“Мемориала”. Прохожих просили назвать тех, кого они хотят видеть в
Общественном совете, — любое число кандидатур. Набравшим наибольшее число голосов было предложено войти в Общественный совет.
В их числе оказался я и согласился, так же как большинство тех, кто
получил доверие людей».
БА:
Далее Сахаров пишет, какое сопротивление оказал ЦК КПСС про-
ведению учредительной конференции «Мемориала», открытию банковского счета, печатанью «Вестника “Мемориала”», регистрации.
Очевидно, что для руководящей партии было неприемлема сама
мысль о какой-то независимой от нее общественной инициативе. Это
была трудная борьба. Учредительная конференция «Мемориала» состоялась 26–28 января 1989 г.
Сахаров:
«Накануне конференции меня вызвал в ЦК В. А. Медведев
1
. Обсуждались те же темы, но в гораздо более дружеском тоне. Вернувшись домой, я узнал, что по указанию ЦК остановлено печатание “Вестника
«Мемориала»” — издания, предназначенного для раздачи участникам
конференции. Причина — наличие там двух “крамольных” материалов: сообщения с требованием вернуть советское гражданство А. И. Солженицыну и опубликовать “Архипелаг ГУЛАГ”, а также моей предвыборной программы
2
. Я позвонил по телефону сначала Дегтяреву (член
ЦК), затем Медведеву, говорил необычайно для меня резко (Люся
утверждает, что она впервые такое от меня слышала). Я спрашивал:
“Это запрет или рекомендация? Если запрет, то вы принимаете на себя
большую ответственность. Если рекомендация — то мы вправе с нею не
считаться”. Медведев отвечал, что “мы не запрещаем вам печатать, что
вы хотите, это не наша функция, но от того, как вы поступите, будет
зависеть наше отношение к «Мемориалу»”. Я говорю: “Мы все это уже
учли, решили печатать все, как подготовлено, дайте указание отменить
1
Вадим Андреевич Медведев — в 1988–1990 гг. член Политбюро ЦК КПСС
и председатель Идеологической комиссии ЦК КПСС, входил в близкое окружение М. С. Горбачева.
2
В связи с начавшейся избирательной кампанией на 1-й Съезд народных
депутатов СССР, состоявшийся в мае — июне 1989 г.
431
запрет на печатание!” Медведев: “Мы не давали такого запрета”. Я: “Вы
прекрасно знаете, что это не так! Отмените запрет!” Медведев ничего
не ответил. Но через 20 минут печатание было возобновлено. Однако
оказалось, что Афанасьев еще накануне согласился снять материал о
Солженицыне, и на этом месте в газете появилось белое пятно. Учредительная конференция подтвердила ранее принятое решение».
Пояснение редакторов-составителей книги [2]:
Во время прощания руководителей страны с А. Д. Сахаровым во
дворе Президиума АН СССР 18 декабря 1989 г. М. С. Горбачев сказал
Елене Георгиевне: «После похорон мы подумаем, как увековечить память Андрея Дмитриевича». Елена Георгиевна ответила: «Не надо думать! Зарегистрируйте “Мемориал” — вот и будет увековечение». Через
месяц, 16 января 1990 г., был зарегистрирован «Московский мемо риал».
Всесоюзный «Мемориал» был зарегистрирован фактически только
12 апреля 1991 г. в форме «межреспубликанской организации».
Сахаров:
«Осенью 1988 года ко мне дважды обращалась редакция “Нового
мира” (редактор С. П. Залыгин) с просьбой о поддержке.
В первый раз это был вопрос о публикации “Чернобыльской тетра-
ди” Григория Медведева. Я написал предисловие к этой волнующей документальной повести, написанной специалистом-атомщиком, ранее
работавшим в Чернобыле и находившимся там сразу после аварии. Публикация встречала очень большое сопротивление со стороны ведомств,
причастных к аварии. Я подписал составленное С. П. Залыгиным письмо к М. С. Горбачеву с просьбой о разрешении публиковать повесть.
Я обычно редко подписываю документы, составленные не мной, но тут
отступил от этого правила, хотя стиль письма был мне совершенно
чужд.
Другой раз это было еще более громкое дело — о публикации в “Но-
вом мире” “Архипелага ГУЛАГ” А. И. Солженицына. Залыгин добился
разрешения публиковать это главное произведение Солженицына в
журнале начиная с январского номера 1989 года. На обложке одного из
осенних номеров при этом предполагалось напечатать соответствующее объявление. Но политическая конъюнктура “в верхах” в который
раз изменилась, и от ЦК поступила команда отменить публикацию. Залыгин отказался. Тогда команда была передана непосредственно в типографию, где уже печатали обложки. Большая часть тиража обложек
была уничтожена. Таковы нравы “телефонного права”. Я тогда подписал совместное письмо от имени Залыгина и моего, адресованное, конечно, опять Горбачеву.
В обоих случаях был, правда далеко не сразу, положительный ре-
зультат. Произошло ли новое изменение конъюнктуры или сработало
наше письмо, вряд ли мы когда-нибудь узнаем».
432
БА:
«Архипелаг ГУЛАГ» был впервые напечатан в нашей стране в «Но-
вом мире» («главы из книги») в № 8–11 за 1989 г.
Впервые за рубеж: Рейган, Теллер, Миттеран
Сахаров:
«20 октября Политбюро ЦК КПСС отменило запрет на мои поездки
за рубеж. Юлий Борисович Харитон дал письменное поручительство за
меня (кажется, он потом повторил его устно на заседании Политбюро
20 октября). Я не знаю, что именно написал Ю. Б. в своем поручительстве — то ли что я не могу знать ничего, что представляет интерес после
20 лет моего отстранения от секретных работ, то ли что я человек, которому безусловно можно доверять и который никогда ни при каких условиях не разгласит известных ему тайн. Во всяком случае, поручительство возымело свое действие. Это необычное действие Харитона безусловно было актом гражданской смелости и большого личного доверия
ко мне.
6 ноября я впервые в своей жизни выехал за рубеж.
Сразу по прибытии в Нью-Йорк, а затем в Бостон меня встретили
толпы корреспондентов с лампами-вспышками и микрофонами.
На пресс-конференции в Бостоне я говорил о противоречивом характере происходящих в нашей стране процессов, об июльских указах1, о дефектах реформы Конституции и выборной системы. Я также говорил о
крымских татарах, о Нагорном Карабахе, об оставшихся в заключении
узниках совести — Мейланове, Кукобаке (теперь они на свободе).
В моих встречах с государственными деятелями — Рейганом, Бу-
шем (тогда вновь избранным, но еще не вступившим в должность президентом), Шульцем, Маргарет Тэтчер — тоже было много вопросов о
правах человека. Похоже, что я пожинаю плоды собственной активности в семидесятые — восьмидесятые годы.
Рейган произвел на меня впечатление обаятельного человека.
Я пытался говорить с ним о проблеме СОИ в широком аспекте проблем
международной стратегической стабильности и общих перспектив разоружения. Мне кажется, что Рейган как-то отключался от моих аргументов и повторял то же самое, что он всегда говорит, — что СОИ сделает мир более безопасным.
К сожалению, то же самое я услышал от Теллера. Я встречался с
ним в Вашингтоне в день его 80-летнего юбилея. Минут тридцать мы
поговорили с ним до начала торжественного заседания в огромном
зале, где множество людей в парадных туалетах уже собрались за столиками, готовые слушать ораторов. Теллер сидел в глубоком мягком
кресле в полумраке. Я сказал несколько слов о параллелях в нашей
судьбе, о том уважении, которое я чувствую к нему за занимаемую им
1
См. об этих указах выше в конце раздела «Возвращение в Москву».
433
принципиальную позицию, вне зависимости от того, согласен я с ним
или нет. Потом я это повторил в публичном выступлении другими словами. Теллер заговорил о ядерной энергетике — тут у нас не было разногласий, и мы быстро нашли общий язык. Я навел разговор на СОИ,
поскольку именно ради выяснения глубинных основ его позиции в этом
вопросе я приехал. Как я понял, основное, что им движет, — принципиальное, бескомпромиссное недоверие к СССР».
БА:
Как уже говорилось, по поводу СОИ Сахаров оказался прав: про-
грамму в 1994 г. закрыли из-за непреодолимых технических трудностей.
«Людоед Теллер» — известный штамп советской пропаганды. Роди-
на Эдварда Теллера — Венгрия, в 1919 г. в возрасте 11 лет он стал
свидетелем красного террора в те четыре месяца, когда у власти в Венгрии находился соратник Ленина Бела Кун. Воспоминания об этом
ужасе определили твердое недоверие Теллера к коммунистам; в США
среди ученых-атомщиков он действительно слыл «ястребом», тогда как
многие из его коллег были левых или даже прокоммунистических
убеждений. В связи с этим Оппенгеймер, долгие годы возглавлявший
Манхэттенский проект и считающийся отцом американской атомной
бомбы, был в 1954 г. отстранен от допуска к государственным секретам.
Теллер, который ранее не раз вступал в спор с Оппенгеймером по стратегическим вопросам (в том числе после войны Оппенгеймер возражал
против программы создания водородной бомбы), поддержал это решение госорганов США, за что был подвергнут пожизненному остракизму
со стороны американского научного сообщества.
Сахаров в первом томе «Воспоминаний» [1]:
«На основании своего личного опыта, отталкивавшегося от впечат-
лений венгерских событий 1919 года, Теллер с большим недоверием
относился к социалистической системе; по существу, он утверждал, что
только американская военная мощь может удержать социалистический лагерь от безудержной экспансии, угрожающей цивилизации и
демократии, удержать от развязывания третьей мировой войны.
Тогда, в сороковых — пятидесятых годах, моя позиция, скорей, была
очень похожей на позицию Теллера, являясь ее “отражением” — с соответствующей заменой слов и понятий (СССР — вместо США, мир и безопасность страны — вместо защиты от коммунистической экспансии и
террора и т. п.). Защищая позицию Теллера, я одновременно защищаю
и свои действия в тот период жизни, действия моих товарищей по работе. При этом, в отличие от Теллера, мне не надо было идти против течения, и остракизм коллег мне не угрожал…
Отношение американских коллег к Теллеру представляется мне не-
справедливым (и даже — неблагородным). Теллер исходил из принци-
434
пиальных позиций в очень важных вопросах. А то, что он при этом шел
против течения, против мнения большинства, говорит в его пользу.
Ирония судьбы: в 1945 году Теллер вместе со Сциллардом считал,
что нужна демонстрация атомной бомбы, а не ее военное применение,
а Оппенгеймер убеждал, что решение этого вопроса следует предоставить военным и политикам (Теллер пишет, что Оппенгеймер слишком
легко дал себя переубедить)».
БА:
Вспомним тост Сахарова 22 ноября 1955 г.: «...за то, чтобы наши
изделия также успешно взрывались над полигонами и никогда не
взрывались над городами». Оказывается, «людоед Теллер» тоже был
против атомной бомбардировки японских городов.
Эдвард Теллер (в книге «Он между нами жил» [5]):
«Мое краткое общение с Сахаровым утвердило меня в мысли о том,
что он был оптимистом. Себя я тоже считаю оптимистом. По-моему, оптимизм — это необходимая добродетель.
Пессимист — это человек, который всегда прав, но не находит в этом
никакой радости. Оптимист же верит, что будущее не предопределено,
и старается всячески его улучшить. В условиях, в которых жил Сахаров, для сохранения оптимизма нужна была огромная духовная сила.
У Сахарова она была. Он много сделал для разрешения конфликта
между Востоком и Западом, и мы с благодарностью будем его помнить».
Сахаров:
«У меня уже не было времени отвечать Теллеру — нас позвали в
зал. Теллеру было трудно идти, кто-то его поддерживал. В зале меня
ждала Таня, она сказала: “У вас на выступление только 15 минут, иначе мы опоздаем на последний шаттл
1
”. Я действительно уложился в
15 минут: 5 минут о судьбе и принципиальности, вспомнил, что Теллер
поддерживал Сцилларда в вопросе о Хиросиме (т. е. высказался про-
тив атомной бомбардировки городов); 5 минут о роли идеи гарантированного взаимного уничтожения; 5 минут о военно-экономической и
технической бесполезности СОИ, о том, что она только поднимает порог
стратегической стабильности в сторону больших масс оружия.
Я также сказал, что СОИ провоцирует переход неядерной войны в
ядерную, что она увеличивает неопределенность стратегической и научно-технической ситуации и тем способствует возможности трагически опасных действий — от авантюризма или от отчаяния, что она затрудняет переговоры о разоружении. По окончании выступления Таня
и Рема схватили меня под руки и буквально выволокли из зала. Я толь-
1
В данном случае имеется в виду самолет, совершающий регулярные чел-
ночные рейсы между Нью-Йорком и Бостоном (по-английски shuttle — «челнок»).
435
ко успел попрощаться с Теллером и помахать рукой залу. Потом
какая-то газета писала, что Сахарова уволокли приставленные к нему
агенты КГБ. При выходе из зала меня приветствовал военный в парадной форме, весь в орденах и аксельбантах, пожелал успеха. Я чуть было
не ответил ему тем же. Это был генерал Абрахамсон, руководитель программы СОИ.
При встрече с Бушем я говорил о том, как важно, если США примут
доктрину отказа от применения ядерного оружия первыми. СССР при
этом тоже должен будет подтвердить в законодательном, конституционном порядке свой прежний отказ. При этом возникнет гораздо большее доверие и создадутся предпосылки для достижения стратегического равновесия в области обычных вооружений. Буш достал из кармана
групповую семейную фотографию — люди разных поколений на каких-то скалах на берегу моря. Он сказал: “Вот гарантия того, что мы
никогда не применим ядерное оружие первыми. Это — моя семья:
жена, дети, внуки. Я не хочу, чтобы они погибли. Такого не хочет ни
один человек на Земле”. Я: “Но, если вы исходите из того, что не будете
первыми применять ядерное оружие, об этом необходимо официально
заявить, закрепить в законе”. Буш промолчал.
Я не перечисляю всех других встреч и бесед в Вашингтоне и
Нью-Йорке — их было много. Вторую часть своего срока пребывания в
США я пытался избегать официальных встреч, поочередно жил в домах Тани-Ремы и Лизы-Алеши в Ньютоне и Вествуде (около Бостона),
общался с детьми и внуками. Я впервые увидел дочь Лизы и Алеши
Сашу. Она мне очень понравилась — живая, умная, смелая и в то же
время ласковая. Появление Саши, напомню читателю, стало возможным в результате борьбы за приезд к мужу ее будущей мамы (можно ли
так сказать? будущей ведь была Саша).
Я за эту вторую (“тихую”) часть своего пребывания в США много
работал над книгой воспоминаний — я надеюсь, что в какой-то мере
приблизил ее затянувшийся выход в свет. Встречался с людьми из
Эмнести, дал им телеинтервью о смертной казни.
В первые дни декабря в США приехал М. С. Горбачев. Он выступил
на Генеральной Ассамблее с большой речью, в которой сообщил о решении советского правительства сократить свои вооруженные силы на
10% и вывести часть войск из Восточной Европы. Это, конечно, было
необычайно важное заявление, акт большой государственной смелости.
Вместе с тем я продолжаю думать и настаивать, что вполне возможно
гораздо большее сокращение армии (с несравненно большими внешнеи внутриполитическими последствиями) — на 50%, причем реальное
сокращение такого масштаба возможно лишь в результате уменьшения
срока службы в армии.
7 декабря, в дни пребывания Горбачева в США, произошло ужасное
несчастье — катастрофическое землетрясение в Армении, сопровождавшееся огромными человеческими жертвами и разрушениями.
436
Горбачев прервал свою поездку и вскоре из Москвы вылетел в район
бедствия.
В те же дни, а именно 8 декабря, я должен был по приглашению
Миттерана лететь в Париж, на торжественную встречу, посвященную
40-летию Всеобщей Декларации прав человека. Я заранее, еще 7-го
числа, узнав от Люси по телефону о землетрясении, написал обращение с призывом о международной помощи Армении, раздавал его корреспондентам в аэропортах и зачитывал на пресс-конференциях.
Я прилетел в Париж утром 9 декабря (вместе с Эдом Клайном и его
женой Джилл). Вечером туда же прилетела Люся из Москвы по приглашению жены президента Даниэль Миттеран…
На следующий день была большая официальная программа. Мы с
Люсей имели содержательные, неформальные беседы с премьером
Франции и президентом. Нас принимали как гостей Республики — так
нам объяснили — с исполнением “Марсельезы” и великолепием церемониала. Трудно было сохранить достаточно важный вид, когда нас
вели между двумя рядами гвардейцев в парадной форме, с обнаженными палашами, опущенными к нашим ногам. Основными темами бесед
были — трагедия Армении и важность международной помощи, проблема Нагорного Карабаха, вопрос о судьбе иракских курдов. Последний вопрос мы считали необходимым обсуждать, так как знали, что
Ирак направил часть своих военных сил, освободившихся после прекращения военных действий ирано-иракской войны, против курдов.
В особенности нас волновали сообщения о применении против курдских деревень отравляющих веществ. Мы говорили о курдской проблеме во Франции, учитывая ее тесные связи с Ираком. Премьер-министр
Рокар и президент Миттеран подтвердили, что правительство Франции озабочено событиями в иракском Курдистане.
Еще до приезда Люси я вместе с Эдом и Джилл и приставленными
ко мне сотрудниками французских сил безопасности совершил небольшую поездку по Парижу. Мы видели Собор Парижской богоматери, зашли внутрь. Это действительно удивительное создание человеческого
труда и духа. Можно представить себе, что чувствовал человек XII или
XIII века, входящий под эти великолепные, вознесенные ввысь своды,
так отличающиеся от того, что окружает его в повседневной жизни. Конечно, мы все в детстве читали Гюго, и образы его книги тоже присутствуют в нашем воображении.
11 декабря мы с Люсей продолжили осмотр Парижа. Люся в 1968 г.
провела в Париже около месяца, она была одна и свободно ходила, где
хотела. Сейчас у нас не было и малой доли тех возможностей, больше
же всего сковывало наличие “секьюрити”. Все же мы поднялись на
Монмартр, посмотрели церковь Сакре-Кэр и видели знаменитых уличных художников.
Проезжая по улице, где расположены секс-магазины и кинотеатры,
демонстрирующие картины соответствующего содержания, мы вдруг
437
увидели в окно машины мирно идущую по тротуару знакомую пару.
Это были Булат Окуджава с женой. Потребовалось приехать в Париж,
чтобы их увидеть...
Вечером мы встретились с нашими друзьями — французскими учеными (в основном математиками и физиками) в доме одного из них, не
помню кого именно. Приехал также Юра Орлов. Вероятно, французы
больше других помогали нам в наши трудные годы — я глубоко им благодарен. Квартира, в которую нас привезли, находилась на пятом или
шестом этаже старого парижского дома. Было приятно оказаться там
среди друзей. Мы очень интересно поговорили “за жизнь”, т. е. о положении в Советском Союзе и “куда мы идем”».
БА:
Сахаров вернулся в Москву во вторник 13 декабря и в тот же день к
15:00 пришел в ФИАН на «вторничный» семинар. Коллеги попросили
его рассказать о зарубежной поездке, и он стал так интересно рассказывать, что пришлось извиниться перед основным докладчиком, перенести его доклад на неделю позже. Два часа Андрей Дмитриевич рассказывал о своих впечатлениях — в основном то, что он потом написал в
«Воспоминаниях» (см. выше). Я здесь отмечу лишь два момента.
Когда Сахаров говорил о встрече с Рейганом, кто-то из теоретиков
спросил: «Андрей Дмитриевич, как Вы почувствовали, понимал ли
Рейган то, что Вы ему говорили про СОИ?» Сахаров ответил: «Это не
имеет значения. Я специально говорил медленно, чтобы успевали записывать референты. Потому что потом анализируется только то, что
записано».
И такая картинка про встречу во Франции. Когда Сахаров с женой
подъехали к Елисейскому дворцу, их снизу у парадной лестницы
встречал президент Миттеран с супругой. Огромная лестница была
покрыта красным ковром, вдоль нее стояли два ряда гвардейцев с палашами, а в тот момент, когда Сахаров и Миттеран с супругами ступили на эту лестницу, все эти гвардейцы вдруг взметнули вверх свои
палаши. Сахаров сказал, что впечатление было очень сильное, он
спросил Президента Франции, зачем это? И тот ответил: «Вы Гость
Республики!»
Поездка в Азербайджан, Армению, Нагорный Карабах,
в зону землетрясения; Армянская АЭС
Сахаров:
«13 декабря (1988 г.) мы вылетели в СССР. В Москве к нам пришла
группа ученых, имея на руках проект разрешения армяно-азербайджанского конфликта. Это, конечно, сильно сказано, но, действительно,
у них были интересные, хотя и далеко не бесспорные идеи. Они — это
три сотрудника Института востоковедения (Андрей Зубов и еще двое,
фамилии которых я не помню). Вместе с ними пришла уже знакомая
438
нам Галина Васильевна Старовойтова, сотрудница Института этнографии, давно интересующаяся межнациональными проблемами».
БА:
Сахаров написал краткое изложение предложенного компромиссного плана, позвонил А. Н. Яковлеву (член Политбюро, правая рука
Горбачева в деле перестройки), попросил о встрече, которая состоялась
в тот же день. По телефону в ней принял участие и Горбачев. Оба лидера сказали, что какие-либо территориальные изменения в данный момент невозможны и опасны. И предложили Сахарову съездить в Азербайджан и Армению.
Сахаров:
«В состав группы, которой предстояла поездка в Азербайджан и Армению, вошли Андрей Зубов, Галина Старовойтова и Леонид Баткин от
“Московской трибуны”, Люся и я. Встреча с А. Н. Яковлевым состоялась
в понедельник. Во вторник мы оформили командировки и получили
билеты в кассе ЦК и уже вечером в тот же день (или, может, все же на
следующий?) вылетели в Баку, где в ноябре были введены особое положение и комендантский час.
По дороге до гостиницы более 12 раз нас останавливали патрули.
Это были стоящие напротив друг друга, один на 5–10 метров дальше
другого, танки или боевые машины пехоты, около каждой — группы
солдат с автоматами и офицеров, все в касках и в бронежилетах. Офицеры подходили к нам, тщательно проверяли пропуска, потом махали
рукой, давая проезд. Солдаты молча стояли рядом. У всех — усталые
русские лица, странно много белобрысых парней средней полосы России».
БА:
Переговоры по проблеме Нагорного Карабаха в Баку, затем в Ереване и в самом Карабахе — в армянском Степанакерте и азербайджанской Шуше — были безрезультатны. Как это всегда бывает при кровавых межнациональных конфликтах, ни одна из сторон не готова на
компромисс, а эмоции зашкаливают.
Сахаров:
«Вся жизнь в Ереване проходила под знаком случившейся страшной беды. Уже в гостинице все командированные были прямо или косвенно связаны с землетрясением. Только накануне уехал Рыжков
1
—
он руководил правительственной комиссией и оставил по себе добрую
память. Все же, как мы вскоре поняли, в начальный период после землетрясения было допущено много организационных и иных ошибок,
1
Николай Иванович Рыжков — Председатель Совета Министров СССР в
1985–1991 гг.
439
которые очень дорого обошлись. Конечно, не один Рыжков в том повинен.
Утром мы вылетели в район бедствия…
В Спитаке; участники спасательных работ все с горечью говорили,
что, если бы помощь была организована раньше и правильно, тысячи
людей были бы спасены… В Спитаке мы опустились на окраине города. У разрушенного дома работали на разборке студенты-добровольцы из Москвы. Они жили тут же в вагончике. Метрах в ста от них работали солдаты. Они доставали трупы из-под развалин, делая глубокие подкопы. Шел 17-й день после катастрофы. Большая часть
засыпанных оставалась еще под развалинами; вероятно, большинство
из них погибли сразу, другие еще несколько дней подавали голос, потом голоса затихли. Ужасная смерть. В воздухе чувствовался трупный
запах. Солдаты и некоторые студенты работали в защитных мас кахфильтрах. Все же несколько дней назад одному из солдат удалось
найти живую женщину.
Еще с вертолета мы увидели яркие пятна — разбросанные детские
вещи, разноцветные пальтишки, рукавички, портфели и ранцы, школьные тетрадки. Ветер шевелил листки тетрадей, мы прочли в одной из
них отметку 5 под домашней или классной работой и дату — 5 декабря
1988 г. Смотреть на это без слез было невозможно. А в нескольких шагах дальше лежали куклы и другие игрушки и опять детские разноцветные вещи. Нам сказали, что в школе и в детском саду, которые тут
находились, погибли почти все дети. Люся потом говорила в Ереване,
что необходимо собрать эти детские вещи и тетради и, может, устроить
что-то вроде музея, а не оставлять их гнить под снегом. Люся зашла в
палатку, в которой жили муж и жена. Жену и сына спасли в первые
дни грузины из части гражданской обороны, прибывшие под командованием инициативного полковника в первые часы катастрофы. Этого
полковника поминают многие добрым словом. Дочь у них погибла.
Сына отправили в Грузию для лечения. Все — и жители, и спасатели — жалуются на плохое снабжение, даже воду подвозят с большими
перебоями. Денег (обещанные 50 или 100 рублей компенсации — не
помню) еще никому не выплатили.
На аэродроме, куда мы вернулись из Спитака, удручающее впечатление произвела на нас плохая организация распределения и хранения предметов помощи пострадавшим, которые поступают со всего
мира. В этом было что-то барское и безнравственное...
На другой день перед отлетом в Москву мы с Люсей были у зам.
председателя Совета Министров Армении. Мы рассказали ему о том,
что мы видели в деревне и Спитаке, предлагали ряд мер по исправлению положения. В частности, мы настаивали на том, чтобы в деревни
были посланы толковые люди из институтов и с предприятий, лучше
всего студенты старших курсов, которые могли бы на местах организовать составление списков нуждающихся и распределять помощь. Это
нормализовало бы весь конвейер помощи, которая сейчас в значитель-
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]