Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
Были интересные научные беседы с Д. А. Киржницем и А. Д. Линде».
К этому визиту, 27 января 1986 г., относится воспоминание Давида
Абрамовича Киржница.
Давид Киржниц (из доклада «Посланец далекого времени»
на «Сахаровских чтениях» в январе 1990 г., о визите к Сахарову
27 января 1986 г., [6], с. 59):
«Три раза довелось ездить к А. Д. и мне. Я ограничусь рассказом об
одном смешном эпизоде, связанном с этими поездками, который характеризует отношение А. Д. к работе. Мы приехали вместе с молодым сотрудником Андреем Линде (значительно уступающим А. Д. в росте и
объеме) и засели за работу. Потом А. Д. сказал, что ему холодно, ушел в
переднюю и вернулся одетый в куртку. Мне вроде бы показалось, что
куртка сидит на нем как-то странно, но мы просидели за работой добрых несколько часов. А потом, когда мы собрались уходить, мой спутник говорит: “А. Д., верните мне мою куртку”. Когда А. Д. работал, физические неудобства отходили для него на задний план, он их просто не
замечал».
Сахаров (отчет в Теоротдел ФИАНа за 1986 г., [13], с. 319):
«Я написал в этом году заметку “Испарение черных мини-дыр и физика высоких энергий” (опубликована “Письма в ЖЭТФ”, том 44, вып. 6,
с. 295–298).
В работе обсуждаются возможности проверки представлений физики высоких энергий, связанных с наблюдением при испарении черных
мини-дыр — если они будут обнаружены.
Указано, что изучение температуры испускаемых частиц в функции
времени и их спектра может дать сведения о существовании “теневого
мира” и о характерных чертах теории при самых высоких энергиях,
включая энергию “великого объединения” и планковскую.
Дана оценка образования частиц с конечной массой, а также обсуждается образование монополей и струн. Отмечено, что траектория с равным нулю относительным моментом устойчива…
В настоящее время изучаю работы по струнам. Пытался разрабатывать триангуляционную аппроксимацию мирового листка, но оказалось, что это уже сделано, причем получены важные результаты. Собираюсь в следующем году продолжить изучение этого круга проблем».
Письмо Горбачеву об освобождении узников совести
Сахаров:
«В феврале 1986 г. я написал один из самых важных своих документов — письмо на имя М. С. Горбачева с призывом об освобождении узников совести. Толчком явилось интервью Горбачева французской коммунистической газете “Юманите”, опубликованное 8 февраля. В этом
401
интервью Горбачев говорил о положении евреев в Советском Союзе, о
деле Сахарова и — что в особенности привлекло мое внимание — о политзаключенных (то, что касалось меня и моей жены, конечно, тоже
привлекло внимание, но тут я не считал необходимым отвечать). Горбачев заявлял, что в СССР нет политических заключенных и нет преследований за убеждения. В своем письме я, отправляясь от этого тезиса,
детально показал, что арест и осуждение людей по статьям 70 и 190-1
Уголовного кодекса РСФСР фактически всегда являются преследованиями за убеждения, так же как, нередко, осуждение по “религиозным”
статьям 142 и 227, заключение в психбольницу по политическим мотивам и использование с теми же целями фальсифицированных обвинений в уголовных преступлениях. Я кратко рассказал в качестве
примера о деле и судьбе некоторых лично известных мне узников совести — всего я перечислил 13 человек — и призвал к безусловному освобождению всех узников совести. Первым среди названных мною был
Толя Марченко. 19 февраля я по почте отправил письмо адресату.
3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом (через
6 месяцев после даты извещения о доставке). Я предполагаю, что, возможно, начавшееся в первые месяцы 1987 года освобождение узников
совести в какой-то мере было инициировано этим письмом — в условиях провозглашенной гласности и моего и Люсиного возвращения в Москву. Мне хотелось бы так думать».
Из письма Сахарова Горбачеву:
«Я особо — даже при отсутствии общего принципиального решения — прошу Вас способствовать освобождению всех названных мною
узников совести… Узников совести в обществе, стремящемся к справедливости, не должно быть вообще!.. Так освободите их, снимите
этот больной вопрос (это тем проще, что их так мало в государственных масштабах, и в то же время решение этого вопроса имело
бы существенное гуманистическое, нравственное, политическое и, я
осмелюсь сказать, историческое значение)!.. А в семьи узников пришло
бы счастье после многих лет незаслуженных страданий…»
БА:
В этом письме Горбачеву Сахаров говорит о трагической судьбе (перечислю все имена) Анатолия Марченко, Татьяны Осиповой, Ивана
Ковалева, Юрия Орлова, Виктора Некипелова, Анатолия Щаранского,
Татьяны Великановой, Алексея Смирнова-Костерина, Юрия Шихановича, Сергея Ходоровича, Мустафы Джемилева, Марта Никлуса, Мераба Коставы.
В телефонном разговоре с Сахаровым 16 декабря 1986 г. Горбачев
подтвердил, что еще в феврале получил и прочитал это письмо и дал
соответствующие поручения. Ниже видно, насколько эти поручения
были недостаточны для решения проблемы.
402
Хроника 1986 г. Справка Архива Сахарова в Москве, включая
описание рассекреченных документов Политбюро ЦК КПСС и
КГБ СССР:
11 мая. Председатель КГБ СССР В. Чебриков информирует «о ме-
роприятиях по противодействию враждебной западной пропаганде,
связанной с именем Сахарова»: создан очередной видеофильм «Сахаров говорит»; Боннэр предпринимает шаги к изданию в США автобиографической книги мужа.
17 июня. В. Чебриков информирует М. Горбачева о выполненном
поручении — рассмотрении письма Сахарова А. Д.: «…утверждения
Сахарова (о нарушениях прав человека, уголовном преследовании за
убеждения, наличии в СССР политзаключенных) являются явно несостоятельными… Поднятые Сахаровым вопросы обусловлены, видимо,
заблуждениями, которые усиливаются постоянным негативным влиянием его жены Боннэр».
Чебриков рекомендует: «...письменный ответ Сахарову не давать… поручить ответственному работнику прокуратуры СССР провести с ним разъяснительную беседу…»
3 октября. Сахаров в Горьком вызван в областную прокуратуру к
заместителю Генерального прокурора СССР Андрееву по поводу февральского письма к Горбачеву.
Сахаров:
«В начале октября я получил повестку с просьбой явиться в областную прокуратуру к зам. Генерального прокурора СССР Андрееву, как
там было написано, “в связи с Вашим заявлением”. Мы поняли, что
речь идет о моем февральском письме Горбачеву об освобождении узников совести. 3 октября Люся отвезла меня на встречу с Андреевым. Она
осталась ждать у кафе “Дружба” (в 1984 году, когда Люся ездила на
допросы, она тоже оставляла там машину), а я пошел в прокура туру.
Андреев действительно приехал по моему письму Горбачеву об узниках совести. “Ответом на письмо”, однако, его сообщение назвать
было трудно. Он сказал, что прокуратуре было поручено разобраться и
что все упомянутые мною лица осуждены совершенно законно (он упомянул также о проверке медицинских экспертиз, видимо в связи с психиатрическими делами). На все мои вопросы, которые я задавал с целью что-то конкретизировать или уточнить, он отвечал крайне расплывчато и неоднозначно. В частности, он так и не сказал, видел ли мое
письмо Горбачев. Лишь в телефонном разговоре с М. С. Горбачевым я
узнал, что на самом деле видел. Я упоминал в своих вопросах Марченко, но Андреев ушел от обсуждения. В конце часовой беседы я выразил
неудовлетворенность его ответом, сказал, что по моему письму было необходимо общее политическое решение об освобождении всех узников
совести, исправляющее несправедливость (я повторил заключительную
формулировку письма)».
403
БА:
«3 сентября по моей просьбе оно было опубликовано за рубежом
(через 6 месяцев после даты извещения о доставке)» — за этой корот-
кой фразой Сахарова из приведенного выше отрывка его воспоминаний — весьма драматические события детективного свойства. А приведенные выше цитаты рассекреченных документов ЦК КПСС однозначно говорят о том, что, не будь письмо Сахарова опубликовано на Западе,
эффект его был бы нулевой.
АД прекрасно понимал, что письмо это станет политически значимым фактором, только если оно в нужный момент будет предано гласности. Что такое нужный момент? Историческая встреча Михаила Горбачева и президента США Рональда Рейгана в Рейкьявике по вопросам
ядерного разоружения была назначена на 11 октября 1986 г., Сахаров
в сопроводительной записке к письму, адресованной Елене Боннэр, ее
детям и Ефрему Янкелевичу, просил опубликовать это его письмо Горбачеву за месяц до встречи, в начале сентября. Что и было сделано!
И конечно, вопрос о политической амнистии в СССР стал одним из центральных в переговорах в Рейкьявике. Тем самым Сахаров в очередной
раз заставил политиков сделать то, к чему он так ясно призвал в Нобелевской лекции: увязать вопросы международной безопасности с соблюдением прав человека. И продуманная им «конструкция» сработала: вскоре, в начале 1987 г., в СССР началась реальная массовая политическая амнистия.
Понимать-то все это Сахаров понимал, но как передать копию письма на Запад, тем более что для КГБ такая передача, очевидно, была
крайне нежелательна? Сахаров в эти полгода в Горьком живет один в
полной изоляции. Никаких контактов ни с кем не допускалось. Только
«Здравствуйте» с милиционером у двери. Единственные исключения —
визиты теоретиков.
Письмо Горбачеву вывез из Горького Владимир Яковлевич Файнберг, посетивший Сахарова на его день рождения, в среду 21 мая 1986 г.
В следующий вторник, 27 мая, после семинара Владимир Яковлевич
отозвал меня в соседнюю комнату и отдал пакет с письмом Горбачеву,
дав понять (иносказательно, так как у стен уши), что это для Елены
Боннэр. 2 июня Елена Георгиевна вернулась в Москву после полугодовой поездки в США, я сразу ее с этим пакетом посетил. И за те сутки,
что она была в Москве (она выехала в Горький вечером 3 июня) она
сумела отправить пакет детям в Бостон. А в пакете, кроме самого письма Горбачеву, была инструкция Сахарова — опубликовать письмо в начале сентября. Что и было сделано и, как говорилось, имело глобальные последствия.
В. Я. Файнберг (из статьи «Основатель новой нравственности» в книге [5]):
«Последняя моя поездка в Горький состоялась 21 мая 1986 г. вместе
с А. Цейтлиным в день 65-летия А. Д. Сахарова. Новая волна писем и
404
обращений хлынула в адрес М. С. Горбачева с призывами освободить
А. Д. При входе в квартиру Андрея Дмитриевича у нас уже не проверяли паспорта. Андрей Дмитриевич встретил нас очень приветливо. Мы
вручили ему подарки от сотрудников отдела. Затем после завтрака состоялись многочасовые (до обеда) обсуждения научных вопросов.
А. Д. очень любил отдыхать на Откосе — очень красивом месте на
берегу одного из рукавов Волги. И в этот приезд он попросил нас вместе
с ним поехать на его машине на Откос отдохнуть и там обсудить со мной
(по традиции) некоторые политические вопросы. Поскольку все в квартире не только прослушивалось, но и просматривалось, то “ненаучную”
информацию мы писали обычно на клочках бумаги. Перед выходом из
квартиры А. Д. написал мне записку с просьбой отвезти в Москву копию
его письма М. С. Горбачеву. Я (также на бумаге), как “опытный” конспиратор, ответил, что лучше всего отдать мне письмо в машине, что и было
весьма демонстративно проделано Андреем Дмитриевичем, когда мы
(А. Д., А. А. Цейтлин и я) сели в его машину и поехали на Откос.
Хорошо помню, как, вернувшись в Москву, со всяческими предосторожностями я передал письмо по назначению».
БА:
Поступок В. Я. Файнберг был неординарным: друзья-теоретики говорили мне, что сотрудники КГБ приходили в Отдел теоретической физики накануне визитов физиков к Сахарову и предупреждали ничего
ненаучного от Сахарова в Москву не привозить.
Чернобыль
Сахаров:
«26 апреля произошла ужасная катастрофа в Чернобыле. Я узнал об
этом с большим запозданием из клочка газеты двухдневной давности с
кратким (и не точным) сообщением ТАСС (вероятно, это было 6 мая).
В те дни я не только не слушал западное радио (таков был мой
“режим” все 6 месяцев Люсиного отсутствия — я уже об этом писал), но
и не читал регулярно газет. К моему стыду, я усиленно поддерживал
в себе ощущение, что ничего особенно ужасного не произошло. Это
было позорной ошибкой! Одной из причин ее явилось то, что опубликованные в советской прессе данные были (умышленно?) занижены в
сто или более раз! Другой причиной было отсутствие у меня правильной информации. К сожалению, была и третья причина — известная
предубежденность, инертность мышления, нежелание посмотреть в
глаза ужасным фактам.
21 мая на мой день рождения приехали физики из Москвы
(В. Я. Файн берг и А. А. Цейтлин) и рассказали кое-что об аварии. Но в
двухнедельный период до этого ГБ сумело полностью использовать мое
заблуждение. Ко мне с 7 по 19 мая подходили на улице люди, якобы случайные прохожие, и расспрашивали о Чернобыле, и я (хотя и с оговор-
405
ками о недостатке информации) говорил им успокоительные вещи. Все
это тайно записывалось, снималось на пленку и передавалось на Запад
(уже без оговорок). ГБ записало и опубликовало на Западе сказанные
мной 15 мая в телефонном разговоре с Люсей неумные слова: “Это — не
катастрофа, это — авария!..”
В высшей степени потрясли меня те новые для меня факты, которые
Люся сообщила о Чернобыльской катастрофе. Она рассказала, что узнала о катастрофе, когда была на ежегодном собрании Национальной Академии наук США, т. е. гораздо раньше, чем появились первые сообщения
в советской прессе. В США по телевизору показывались сделанные со
спутника снимки, на которых был виден горящий реактор. Подъем уровня радиации был зарегистрирован во всех европейских странах. В первые дни после аварии Чехословакия, Швеция, Польша и Венгрия требовали от советских властей объяснения, что произошло в СССР, но долго
не получали никакого ответа. В Польше населению выдавали содержащие йод таблетки, чтобы ускорить вывод радиоактивного изотопа йода
(вставал вопрос: а что делали в СССР, где, конечно, радиоактивность
была больше?). На Украине и в Белоруссии беременным женщинам советовали делать аборты! Все это было ужасно, в корне меняло ту относительно благополучную картину, которую я составил себе и которая частично сохранялась в моем воображении даже после визита физиков.
Мне хотелось бы верить, что я сумел извлечь уроки из своей ошибки. Во всяком случае, последующие месяцы я много думал о том, как же
я мог так ошибаться. Но еще важней было решить, сначала для себя,
что же вообще надо делать с ядерной энергетикой...»
Горький, июнь — декабрь 1986 г.: возвращение Елены Боннэр
(«мышеловка захлопнулась»), Миша Левин, гибель Анатолия
Марченко, звонок Горбачева и конец ссылки
Сахаров:
«2 июня Люся вернулась в СССР. Последнюю неделю своего пребывания на Западе она побывала в Англии и Франции, встречалась с премьер-министром Маргарет Тэтчер, с президентом Миттераном и премьером Жаком Шираком, продолжая ту же линию за мое возвращение
в Москву, как в США (т. е. что следует добиваться моего возвращения в
Москву, а не эмиграции).
В Москве прибытие Люсиного багажа задерживалось, и она решила
поехать на 10 дней в Горький, повидать меня после полугодовой разлуки. Однако, как только она ступила на горьковскую землю, мышеловка
захлопнулась, и больше она уже не смогла поехать в Москву до самого
нашего освобождения в декабре. Уже на вокзале КГБ продемонстрировал свои неограниченные возможности, запретив носильщикам вынести Люсины вещи из вагона. Через несколько дней ее вызвали в ОВИР
и потребовали сдать заграничный паспорт (который остался в Москве)
и встать на учет ссыльной».
406
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«Я прилетела в Москву в сопровождении двух конгрессменов, Барни
Франка и Дана Лангрена, и двух наших молодых друзей, Боба Арсенала и Ричарда Соболя, так по-человечески волновавшихся: вдруг меня
плохо встретит отечество. Милиционеров, бессменно дежуривших в машине у подъезда и на лестничной площадке дома на улице Чкалова с
20 мая 1983 — три года с небольшим, — не было, хотя еще за два часа
до моего прибытия они были. Мои американские провожатые — все
четверо — спокойно вошли в дом вместе со мной. А мы так готовились к
тому, что их не пустят… Я почувствовала себя вроде как обманщицей —
вот наговорила: милиция, пост, слежка. Бог знает что, а ничего этого
нет. Барни Франк и Дан Лангрен вскоре ушли: им надо было отдохнуть, наутро они улетали домой. А ко мне собралось несколько друзей.
Я чувствовала себя усталой, надо было сделать еще много, и я заранее
боялась, как наберусь сил.
Я решила, что пробуду в Москве дней 5–6. Меня раздирали противоречивые чувства: нестерпимо хотелось к Андрею. Наутро — солнце и
сверкающее небо, потом июньский дождь, так счастливо звенящий,
ударяя в стекла окон и подоконники, а я совсем в депрессии и уже не
хочу и не могу что-то делать. Скорей за билетом, потом дать телеграмму
в Горький. Ведь к делам можно вернуться и потом.
В скоропалительном моем отъезде, кроме того, что хотелось к Андрею, что не могла ни за что взяться, сыграло свою роль и отсутствие
милиционеров, какая-то иллюзия свободы.
Еще из окна поезда я увидела Андрея, он показался мне растерянным и одетым как-то нелепо. И эта растерянность и нелепость были
такими своими. Носильщика не было. Андрей сказал, что он пытался
найти, даже разговаривал с одним. Тот объяснил, что им не велели обслуживать пассажиров из одиннадцатого (моего) вагона: “Там кто-то из
Америки приехал, так вот нельзя”. Андрей схватился за чемоданы, но
я рявкнула на весь вагон, что если они хотят (они — это “они”), чтобы
он, дождавшись меня, умер, таская какое-то дерьмо, то пусть они и подавятся моими чемоданами. “Пошли”. И мы вышли на вокзальную площадь и сели в нашу машину. Рядом, задним стеклом к нашему ветровому, стоял какой-то фургон, вроде санитарного, и оттуда, раздвинув
шторки и ничуть не стесняясь, нас начали снимать. Все стало на свои
места. Ко мне вернулось реальное представление о действительности.
И мы взахлеб начали разговор, который продолжался, с перерывами на
сон, не одну неделю. Так мы стояли, то есть машина стояла, а мы-то
сидели, поболее часа, потом к нам подошел какой-то железнодорожник
и позвал опознавать вещи, которые ему якобы сдали как забытые. Видимо, обыск кончился. Я не пошла. Опознавать вещи, которые он никогда не видел, пошел Андрей, ведь все это была игра. Еще минут через
сорок очень вежливый носильщик привез багаж. И мы поехали домой.
Где мы — там и дом!»
407
Сахаров:
«Люся многое рассказала мне в первые же часы нашей встречи: о
детях, внуках и Руфи Григорьевне, об операции и других медицинских
делах, о написанной ею книге, о выступлении в Конгрессе США, о многочисленных действиях с целью способствовать изменению моего положения. Она рассказала также о появившихся на Западе гебистских
фильмах (снимавшихся скрытой камерой на протяжении многих лет до
голодовок, во время и после голодовок, в том числе на улице и в кабинетах д-ра О. А. Обухова и его жены, кардиолога д-ра А. А. Обуховой, на
вокзале в Горьком, на почте и в других местах). Во время наших телефонных разговоров в декабре — мае Люся неоднократно пыталась рассказать о фильмах, но каждый раз, как она затрагивала эту тему, связь
прерывалась.
***
Жизнь наша после Люсиного приезда потекла своим чередом.
Люсин багаж привезли в Горький с полным нарушением всех формальных правил. Из пришедших вещей Люся собрала 15–20 посылок
с подарками для родных и друзей, и мы разослали их по адресам. Никакого общения с кем-либо у нас не было, почти как во время голодовки. Единственным радостным исключением явилась встреча 15 августа
с моим однокурсником Мишей Левиным и его женой Наташей. Они
были в Горьком проездом и прошлись перед нашими окнами. Я случайно вышел на балкон и, увидев их, выбежал на улицу. Потом мы провели с ними полдня, и ГБ нам не препятствовало. Но пытаться провести
их в квартиру я не решился — их могли бы сразу схватить. Я глубоко
благодарен Мише за эту и предыдущие встречи».
Михаил Левин (однокурсник по физфаку МГУ, из статьи
«Прогулки с Пушкиным» в книге [5]):
«Через пять лет, летом 1986 года, нас с женой снова пригласили
провести часть отпуска под Горьким. За эти годы положение круто изменилось. Прошли голодовки. Несмотря на поездку для операции в
Штаты, Люся оставалась ссыльной, и все каналы связи были наглухо
перекрыты. Поэтому в день отъезда Наташа и я с утра поехали в Щербинки, надеясь на удачу. День был пасмурный, моросило. Улица и двор
были пусты. Мы постояли около лоджии, обошли дом, понимая, что на
втором круге нас скорее всего засекут из окна опорного пункта. И удача
нам улыбнулась! Оса запуталась в веточках домашнего цветка, и Андрей вышел в лоджию, чтоб выпустить ее на волю. Наташа окликнула:
“Андрей Дмитриевич!..” Он махнул рукой, и мы отошли под навес соседней почты, куда он выбежал в одной домашней куртке.
Минут сорок мы простояли незамеченные, беспорядочно разговаривая обо всем сразу. Андрей опасался, что нас могут растащить, и начал
расспрашивать про Чернобыль. У него была лишь официальная информация. Я мало что мог добавить к ней.
408
Было сыро и зябко. Андрей пошел за теплой курткой и, вернувшись,
сказал, что Люся, несмотря на нездоровье, сейчас выйдет. Но еще раньше появилась “обслуга”. Они прошмыгивали около нас, некоторые с
фото- и киноаппаратами, и не таясь, в открытую щелкали и жужжали.
Обслуга не унималась, и Люся предложила попытаться сесть в машину и уехать. Нас не задержали, хотя плотно проводили до машины.
Поехали в Зеленый Город — главную зону отдыха горьковчан. По дороге на маленьком рынке купили огурцы и помидоры, в магазине, кроме
хлеба, нашлись и сметана с творогом, дождь кончился. Сахаровы утром
не успели поесть, и Андрей с удовольствием предвкушал “завтрак на
траве”. “Трава” обернулась грубо сколоченным столом с двумя лавками,
такие столы заботами горсовета были раскиданы по роще Зеленого Города, слава Богу, на большом расстоянии друг от друга.
Наружное наблюдение утратило прежнюю наглость. В ближних кустах и за деревьями Андрей засек пару “статистиков”. Время от времени
мимо нас медленной походкой проходили какие-то штатские. Может
быть, и обыкновенные прохожие. Парень приволок велосипед со спущенной камерой, выпросил у Люси автомобильный насос и, расположившись
у нашего стола, полчаса “накачивал” камеру в режиме воздух-воздух.
В этой роще мы и провели несколько часов. Им было что рассказать о
пяти прошедших годах… Сейчас обо всем этом можно прочитать в двух
книгах воспоминаний Андрея и в Люсином “Постскриптуме”. Настроение шло по синусоиде. Радость встречи чередовалась с глухой тоской от
нынешней безнадеги. У меня и сейчас звучат в ушах Люсины слова:
— Нас тут уморят до смерти, а на Западе все еще будут крутить проданные Луем кагэбиные фильмы. И зрители возрадуются — вот как
хорошо живется Сахаровым в Горьком!
— Да и вас с Наташей могут теперь показать на американском экране. Так что и тебе недалече до Луевых гор
1
! — добавил Андрей, и я об-
радовался отсылу к Пушкину. Значит, не сломали его эти годы.
Напоследок покатались в дозволенных режимом границах. Прощание было долгим и трудным.
Мы сидели в машине, говоря какие-то последние отчаянные слова.
Андрей опять, как при первой нашей встрече, повторял пушкинские
строки к Пущину. У Наташи в глазах стояли слезы. У меня сорвалось:
“Промчится год, и с вами снова я”, но тогда в это не верилось.
Мы пересекли улицу, прошли сквозь арку. Сахаровская машина
оставалась на месте…»
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«Стояло лето. Мы ездили по своему разрешенному кругу, как белки
в колесе. Я терла витамин из смородины и варила варенья — много,
чтобы хватило на всю долгую зиму. Слушали радио, по-прежнему чаще
1
Луевы гоpы недалече от коpчмы на литовской гpанице («Боpис Году-
нов»). — М. Л.
409
у кладбища. Так и называли его — “наше кладбище”, и мне казалось,
что оно и будет нашим. Ни с кем, ни разу не разговаривали. Никого не
видели, кроме прохожих на улице да вечных, казалось, своих топтунов.
А они за эти годы если не состарились, то тоже как-то отяжелели, заматерели на своей безработной работе.
Все это время я очень много читала. Андрей сохранил все “Литературные газеты” за те месяцы, что я отсутствовала. Очерки и статьи о
судах, Чернобыле, дискуссии о театре, съезд кинематографистов, съезд
писателей, обещания всех редакторов всех толстых журналов напечатать Набокова, Ходасевича, Бека, Пастернака, Нарбута, уже опубликованная “Плаха”, “Карьер”, Астафьев. Я как будто вернулась в какую-то
новую для меня страну (правда, это касалось только печатной продукции — остальное-то было как раньше). К моменту начала подписки на
1987 год я составила грандиозный список. Получалось, что надо выписывать все журналы, даже “Огонек”, который мы сроду не читали. Это
в нашем затворничестве обещало какую-то новую жизнь. Прямо-таки
“вита нуова”. Я не очень-то понимала, что означает слово “перестройка”
для всей страны в целом (да и сейчас понимаю не больше), но что будет,
что читать, — в это поверила сразу.
В конце лета мы были в кино. Смотрели прекрасный французский
фильм “Бал”, а в ноябре выбрались на фильм Лопушанского “Письма
мертвого человека”. Потом как-то сразу ударили морозы, и я намертво
закупорилась в доме, но предвидела войну нервов с районным ОВД за
мои явки (верней, неявки) на отметку. Я еще в октябре подала заявление туда, что не смогу во время морозов являться на отметку, так как
после операции на сердце мне запрещено выходить на улицу при температуре ниже 9 градусов. Ответа я не получила».
Сахаров:
«Мы с Люсей часто ездили на машине в разрешенных узких пределах (как мы говорили — по “малому” или по “большому” кольцу; последнее включало небольшой участок Казанского шоссе и выезд к Волге), читали книги, смотрели по вечерам телевизор, а по утрам подолгу
сидели за утренним чаем-кофе и болтали, выясняя спорные вопросы
истории и литературы с помощью энциклопедического словаря. В общем оказалось, что мы хорошо выдерживаем испытание на психологическую совместимость в условиях изоляции от внешнего мира. Можно
сказать, что мы были счастливы…»
БА:
В октябре (1986 г.) Сахаров направил письмо Горбачеву с просьбой
об освобождении из ссылки.
Сахаров:
«Я долго колебался, следует ли мне писать такое письмо или ждать,
пока решение об освобождении “созреет” без моего участия… Но я так-
410
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]