Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«Так мы жили до 25-го. Это было очень светлое время. Каждый день
мы ездили слушать радио. Мы много услышали за это время. Мы купили маленький приемник “Россия” и решили, что Андрей попытается
взять его с собой, когда его будут вновь госпитализировать.
У нас были длинные-длинные утренние часы. Мы завтракали буквально часами, потому что это было время, когда мы больше всего рассказывали друг другу, как жили один без другого. Андрей рассказал
мне о своих попытках передать какую-то информацию. Я ему — о своих...
Днем мы много были на улице. Уезжали на машине в какие-нибудь
перелесочки, где была тень и какой-нибудь намек на природу, и даже
собирали грибы в одной из узких полосок лесопосадок. Кстати, кинокадры, где Андрей стоит спиной, и те, где мы собираем грибы или грибы
на капоте лежат, — сделаны именно в эти дни.
Погода была, в общем, хорошая — даже если и не чересчур теплая,
то почти все дни были ясные. Гебешники ездили за нами вплотную, на
двух машинах, ходили между деревьями. На самом деле наедине мы не
были ни минуты, и это тоже доказывают те кадры, которые вошли в
фильмы, показанные на Западе.
25-го прошло две недели с тех пор, как Андрей вышел из больницы.
Вечером он снова начал голодовку, то есть снова принял слабительное,
сделал клизму, послал телеграмму Горбачеву. 27-го был день рождения Алеши. Андрей еще раньше, когда вышел, спросил, послала ли я
поздравительную телеграмму ко дню рождения Ремки 25 июня. Я сказала, что не послала, что с тех пор, как я поняла, что телеграммы подделываются, я перестала их посылать в Москву и детям. Но Андрей
считал, что Алеше все-таки надо послать. Я сказала что-то вроде “перебьется”, и Андрей пытался меня уговорить, что это уже чрезмерная жестокость — не послать поздравления ему в день рождения».
Сахаров:
«В отличие от 1984 года, я нашел некую форму сосуществования с
кормящей бригадой, дававшую мне возможность неограниченно продолжать голодовку. Я обычно сопротивлялся в начале кормления, а последние несколько ложек ел добровольно (эти моменты использованы в
гебистских киномонтажах). Если кормящая бригада приходила не в
полном составе, я говорил: “Сегодня у вас ничего не получится”. Они
молча ставили еду на столик и уходили. Я, конечно, к ней не притрагивался, а чтобы вид еды не беспокоил меня, накрывал ее салфеткой.
Иногда, чтобы подчеркнуть, что я хозяин положения, я сопротивлялся
в полную силу, выплевывал пищу и “сдувал” ее из поднесенной ко рту
ложки. В этом случае “кормящие” применяли болевые приемы (особенно в апреле и июне), кожа щек оказывалась содранной, а на внутренних сторонах щек возникали кровоподтеки, которые потом “заботливые” врачи мазали зеленкой.
391
В августе мой вес начал быстро падать и к 13 августа достиг минимального значения — 62 кг 800 г (при предголодовочном весе 78–81 кг).
С этого дня мне стали делать подкожные (в бедра на обеих ногах) и
внутривенные вливания в дополнение к принудительному питанию.
Всего мне было сделано в августе и сентябре 25 вливаний. Каждое вливание длилось несколько часов, ноги болезненно раздувались; весь
этот, а иногда и следующий день, я не мог ходить — ноги не сгибались».
Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС
29 августа 1985 г.
Председательствовал тов. Горбачев М. С.
Присутствовали т.т. Алиев Г. А., Воротников В. И., Рыжков Н. И.,
Чебриков В. М., Шеварднадзе Э. А., Демичев П. Н., Долгих В. И., Кузнецов В. В., Соколов С. Л., Ельцин Б. Н., Зайков Л. Н., Зимянин М. В.,
Капитонов И. В., Никонов В. П.
Горбачев. Теперь несколько слов на другую тему. В конце июля
с. г. ко мне с письмом обратился небезызвестный Сахаров. Он просит
дать разрешение на поездку за границу его жены Боннер [так в записи — не Боннэр] для лечения и встречи с родственниками.
Чебриков. Это старая история. Она тянется вот уже 20 лет. В течение этого времени возникали разные ситуации.
Применялись соответствующие меры как в отношении самого Сахарова, так и Боннер. Но за все эти годы не было допущено таких действий, которые нарушали бы законность. Это очень важный момент,
который следует подчеркнуть.
Сейчас Сахарову 65 лет, Боннер — 63 года. Здоровьем Сахаров не
блещет. Сейчас он проходит онкологическое обследование, так как стал
худеть.
Что касается Сахарова, то он как политическая фигура фактически
потерял свое лицо и ничего нового в последнее время не говорит. Возможно, следовало бы отпустить Боннер на 3 месяца за границу. По существующему у нас закону можно на определенный срок прервать пребывание в ссылке (а Боннер, как известно, находится в ссылке). Конечно, попав на Запад, она может сделать там заявление, получить
какую-нибудь премию и т. д. Не исключено также, что из Италии, куда
она собирается поехать на лечение, она может поехать и в США. Разрешение Боннер на поездку за границу выглядело бы гуманным шагом.
Возможны два варианта дальнейшего ее поведения. Первый — она
возвращается в Горький. Второй — она остается за границей и начина-
1
«Сов. секретно
Экз. единственный
Рабочая запись
392
1
Печатается по газете «Российские вести» от 3 октября 1992 г.
ет ставить вопрос о воссоединении семьи, то есть о том, чтобы Сахарову
было дано разрешение на выезд. В этом случае могут последовать обращения государственных деятелей западных стран, да и некоторых
представителей коммунистических партий. Но мы Сахарова не можем
выпустить за границу. Минсредмаш против этого возражает, поскольку
Сахаров в деталях знает весь путь развития наших атомных вооружений.
По мнению специалистов, если Сахарову дать лабораторию, то он
может продолжить работу в области военных исследований. Поведение
Сахарова складывается под влиянием Боннер.
Горбачев. Вот что такое сионизм.
Чебриков. Боннер влияет на него на все 100 процентов. Мы рас-
считываем на то, что без нее его поведение может измениться. У него
две дочери и один сын от первого брака. Они ведут себя хорошо и могут
оказать определенное влияние на отца.
Горбачев. Нельзя ли сделать так, чтобы Сахаров в своем письме
заявил, что он понимает, что не может выехать за границу? Нельзя ли
у него взять такое заявление?
Чебриков. Представляется, что решать этот вопрос нужно сейчас.
Если мы примем решение накануне или после Ваших встреч с Миттераном и Рейганом, то это будет истолковано как уступка с нашей стороны, что нежелательно.
Горбачев. Да, решение нужно принимать.
Зимянин. Можно не сомневаться, что на Западе Боннер будет ис-
пользована против нас. Но отпор ее попыткам сослаться на воссоединение с семьей может быть дан силами наших ученых, которые могли бы
выступить с соответствующими заявлениями. Тов. Славский прав —
выпускать Сахарова за границу мы не можем. А от Боннер никакой
порядочности ожидать нельзя. Это — зверюга в юбке, ставленница империализма.
Горбачев. Где мы получим большие издержки — разрешив выезд
Боннер за границу или не допустив этого?
Шеварнадзе. Конечно, есть серьезные сомнения по поводу разрешения Боннер на выезд за границу. Но все же мы получим от этого политический выигрыш. Решение нужно принимать сейчас.
Долгих. Нельзя ли на Сахарова повлиять?
Рыжков. Я за то, чтобы отпустить Боннер за границу. Это — гуман-
ный шаг. Если она там останется, то, конечно, будет шум. Но и у нас
появится возможность влияния на Сахарова. Ведь сейчас он даже убегает в больницу для того, чтобы почувствовать себя свободнее.
Соколов (министр обороны СССР). Мне кажется, что эту акцию
нужно сделать, хуже для нас не будет.
Кузнецов. Случай сложный. Если мы не разрешим поехать Боннер
на лечение, то это может быть использовано в пропаганде против нас.
Алиев. Однозначный ответ на рассматриваемый вопрос дать трудно. Сейчас Боннер находится под контролем. Злобы у нее за последние
393
годы прибавилось. Всю ее она выльет, очутившись на Западе. Буржуазная пропаганда будет иметь конкретное лицо для проведения разного
рода пресс-конференций и других антисоветских акций. Положение
ослож нится, если Сахаров поставит вопрос о выезде к жене. Так что
элемент риска тут есть. Но давайте рисковать.
Демичев. Прежде всего я думаю о встречах т. Горбачева М. С.
с Миттераном и Рейганом. Если отпустить Боннер за границу до этого,
то на Западе будет поднята шумная антисоветская кампания. Так что
сделать это, наверное, лучше будет после визитов.
Капитонов. Если выпустим Боннер, то история затянется надолго.
У нее появится ссылка на воссоединение с семьей.
Горбачев. Может быть, поступим так: подтвердим факт получения
письма, скажем, что на него было обращено внимание и даны соответствующие поручения. Надо дать понять, что мы, мол, можем пойти навстречу просьбе о выезде Боннер, но все будет зависеть от того, как будет вести себя сам Сахаров, а также от того, что будет делать за рубежом
Боннер. Пока целесообразно ограничиться этим».
Алексей Семенов (сын Е. Г. Боннэр, из книги [19], с. 461):
«Были моменты полной изоляции, когда мы вообще не знали, что
там происходит. В 1985 году мы не знали, где находится мама, вышел
ли Андрей Дмитриевич из госпиталя. Перед тем, как я начал голодовку в Вашингтоне 29 августа 1985 года, неизвестность длилась шесть
месяцев. Главное требование голодовки — узнать, живы ли они, и получить возможность контакта с ними. Голодовка продолжалась 15 дней
и проводилась около резиденции советского посла — это в деловом центре, много народа и место удобное.
Во время голодовки мы провели несколько пресс-конференций,
было проявлено довольно много внимания: ко мне несколько раз приходили конгрессмены и сенаторы, и мы устраивали митинг у дверей
резиденции. Их — но не меня — после этого принимал посол. Потом из
Бостона приехала бабушка и присутствовала в Сенате, когда там приняли резолюцию поддержки и поручили госдепу добиваться решения
проблемы. На основе этой резолюции меня пригласил заместитель государственного секретаря по правам человека и сообщил, что вопрос
внесен в повестку для встреч на высшем уровне и что они получили
положительную реакцию со стороны советского министерства иностранных дел (в чем это выразилось — не сказали). На основе этого я прекратил голодовку: я уже согласился со всеми — с бабушкой, Лизой, Таней,
Ремой, — что надо кончать, и мы только ждали подходящей точки…
Через месяц с лишним был звонок мамы, она сказала, что они с Андреем Дмитриевичем снова вместе, и что ее вызвали в ОВИР по заявке на
поездку для лечения!
Думаю, голодовка не помешала, а может быть, и подтолкнула соввласть. Момент, по-видимому, был подходящий для некоторого послабления…»
394
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«А дни шли, шел август. День рождения мамы. Телеграмма от Лени
Литинского с просьбой сообщить, когда ее день рождения. Я ему не ответила. Маме телеграмму я не послала. По радио все больше и больше
слышала о нас и понимала, что моя тактика не посылать телеграмм
даже в такие дни, как день рождения мамы, правильная. Раз все подделывается, значит, мы должны молчать.
Очень медленно шло время. Очень медленные были дни, и очень
быстро пришла осень. В августе уже стало холодно.
5 сентября днем я была дома, по радио я уже слышала о голодовке
Алеши. О ней говорили каждый день, и передач этих становилось все
больше; о нас говорили много. Я сидела дома, это было около 3-х часов,
я хотела выехать слушать радио к четырем часам, вдруг вошел Андрей.
Я бросилась к нему, а он как-то сразу очень настороженно сказал мне:
“Не радуйся, я только на три часа”. Видимо, у меня было такое недоуменное выражение лица, что он сразу же объяснил: “Ко мне вновь приезжал Соколов, он просит написать некоторые бумаги”. Я, не слушая
дальше, сразу взвилась и закричала: “КГБ — на три буквы!” Андрей
очень спокойно и как-то очень тихо сказал: “Да ты послушай”. И я
смолкла.
Он сказал: “От тебя просят написать, что если тебе будет разрешена
поездка для встречи с матерью и детьми и для лечения, то ты не будешь устраивать пресс-конференций, общаться с корреспондентами, то,
другое, третье”. Когда я поняла, что от меня только требуется закрыть
рот от прессы, я сказала: “Да ради Бога!” Спросила: “А что от тебя?” —
“А от меня — тоже”. И я как-то отвлеклась от содержания того, что от
него требуется, — мы стали друг другу рассказывать, что с нами происходило.
Андрей сказал, что к нему сегодня утром приехал Соколов. Он-то и
потребовал такую бумажку, сказал, что Горбачев дал указание разобраться в ситуации с Сахаровым».
Сахаров:
«5 сентября утром неожиданно приехал представитель КГБ СССР
С. И. Соколов. На этот раз Соколов с Люсей не захотел встретиться, а со
мной был очень любезен, почти мягок. Разговор шел в присутствии
1
Обухова
. Соколов сказал: “Михаил Сергеевич (Горбачев) прочел ваше
письмо (о Громыко упоминания не было. — А. С.). М. С. поручил группе
товарищей (Соколов, кажется, сказал “комиссии”. — А. С.) рассмотреть
вопрос о возможности удовлетворения вашей просьбы”. На самом деле,
я думаю, что в это время вопрос о поездке Люси уже был решен на
высоком уровне, но КГБ, преследуя свои цели, оттягивал исполнение
решения. Мы неоднократно сталкивались с такой тактикой, например
1
Главврач горьковской больницы имени Семашко.
395
в 1975 году1; возможно, гибель Толи Марченко в декабре 1986 года —
тоже результат подобной “игры”.
***
Я вернулся в больницу и переслал через Обухова Соколову конверт
с нашими заявлениями. Опять начался длительный, мучительный период ожидания — может, самый трудный для нас обоих за этот год».
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«А у меня шла осень. Я вдруг ощутила такую усталость, что, уже
казалось, больше не выдержу. Но каждый день я говорила себе: “Ну,
еще день-два, и все решится” — и с этим жила. В первые дни после этого трехчасового нашего общения, после того, как ему Соколов сказал,
что Горбачев велел разобраться, мне казалось, что Андрей скоро будет
дома, что скоро все решится и все будет хорошо, но дни шли…
Снова пошел снег. Стаял. В доме было очень холодно. Еще не топили, а ветер выдувал тепло. В большой комнате было 12° по Цельсию, а
там, где я спала, бывало и меньше. Я уже не шила, не штопала, не
мыла окна и двери. Сидела, накрутив на себя все теплое, иногда даже
и одеяло, и ждала. Чего? Сердце болело то ли от спазмов, то ли от тоски,
то ли от холода. Утро 21 октября такое темное, что не поймешь, рассвело уже или нет, — опять идет мокрый снег. Вставать в такую холодину
очень не хотелось. Вдруг звонок. Натянула халат, открыла. Один из
самых хамских наших охранников. Они, между прочим, различаются
между собой по степени хамства. “Вам велено в управление МВД явиться к 11 часам дня”. — “Я к 11-ти не успею, сейчас уже 10”. — “Ничего не
знаю, этаж 2, комната 212 (или другая, сейчас забыла), к Гусевой Евгении Павловне, и чтоб обязательно к 11-ти”».
БА:
Елену Георгиевну вызвали в ОВИР для заполнения анкет. Велели
на следующий день принести фотографии. Чиновники настаивали,
что она должна уехать через два дня, но ЕГ настояла на месячной отсрочке, чтобы побыть с Андреем Дмитриевичем. А также настояла,
чтобы в выездной анкете стояло не только «Италия», но и «США».
Горьковский ОВИР долго согласовывал это с Москвой. 22 октября ЕГ
опять в ОВИРе — сдала окончательно все документы.
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«Гусева взяла мои анкеты и сказала: “Вас вызовут”.
И я помчалась домой. Андрея не было. Я опять почти не спала ночь.
Утром еле встала и ходила в халате (а больше лежала), не собираясь ни
1
Когда удалось преодолеть сопротивление КГБ и ЕГ получила разрешение
на первую поездку в Италию для лечения глаз.
396
одеваться, ни куда-либо выходить. Около трех часов звонок в дверь.
Медсестра Валя. Просит одежду для Андрея Дмитриевича. Он ведь как
был в тренировочном костюме, так в нем и есть, а на дворе зима уже.
Я собрала куртку, ушанку, ботинки, брюки, свитер, все отдала, спросила: “А когда они думают его выписать?” — “Я его сейчас привезу, вот
только вещи отвезу, он оденется, и привезу”. Она ушла. И тут я поверила, что, может, мужа мне отдадут и что детей и маму я, может, увижу. Ну,
а что еще и сердце снова станет работать, про это я не думала. Мне кажется, я одновременно делала не два, а все сто дел: хватала нитроглицерин, накрывала на стол, пекла яблочный пирог и варила курицу, мылась и натягивала розовое платье. Все сделала и даже свечи на столе
зажгла.
Еще не было пяти часов, когда в дверях появился Андрей. В меховой шапке и куртке — все это казалось большим, ему не по росту. Очень
похудевшее маленькое лицо, какого-то серого цвета. Он даже не поцеловал меня, а… “Что происходит?” — “Ты ничего не знаешь? Меня вызывали в ОВИР”, — и вдруг его лицо преобразилось, собственно, лица
не стало, одни глаза живые и сияющие (я и сейчас, спустя пять месяцев,
когда пишу это, не могу удержаться от улыбки, вспоминая это лицо и
эту сцену целиком). И вдруг он так вильнул попочкой, как будто танцует, — никогда не видала, чтобы Андрюша делал такое движение. “Ну
что, мы опять победили?” — “Победили!” И в нарушение всех норм —
сразу из больницы за стол. И начались наши разговоры».
Сахаров:
«Наконец, 23 октября я вышел из больницы. Люся встретила меня
фразой: “Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них
идет на бой” — из “Фауста” Гёте, памятный для нас эпиграф к “Размышлениям”. За два дня до этого Люсю вызвали в ОВИР для заполнения документов, а 25-го нам сообщили, что Люсе разрешена поездка!
Итак, трехлетняя наша борьба за Люсину поездку завершилась
победой (сейчас я думаю, что эта победа предопределила в какой-то
мере и многое дальнейшее — в том числе наше возвращение в Москву
через год). Впервые за долгое время у меня возникло ощущение психологического комфорта — я считал, что сделал все, что от меня зависело».
Елена Боннэр («Постскриптум» [28]):
«Теперь три слова о хорошем. Если откинуть (на самом деле — никогда!) главное в нашей с Андреем жизни: “Ты — это я”, то его, “хорошего”, так мало в этой книге. 23 октября вечером, а может, это уже была
ночь с 23 на 24-е, я вышла во двор вынести мусор. Было ясно и морозно.
Снег, который шел в этот день с утра, кончил валить. Эта первая белизна засыпала все вокруг и даже прекрасно прикрыла лужу — совершенно гоголевскую, которая царствует над всем нашим пейзажем этого
397
конца проспекта Гагарина. Засыпало и стоящие у дома машины. И на
ветровом стекле нашей крупно по снегу было написано: “БИС!
1
Поздравляем!” Еще ничего не говорилось по радио, еще, кроме нас, милиционеров и кагебешников, никто не знал, что меня вызывали в ОВИР.
Никто, кроме одного из них, не мог подойти к машине и написать это.
Я теперь всегда буду глядеть в их лица и думать: “Этот? Нет, этот”.
***
Прошел месяц. И вот 25 ноября — последний вечер с Андреем —
и он тоже прошел. В этот вечер было очень скользко, и мне не хотелось,
чтобы Андрей ехал один ночью домой на своей машине. Мы поехали на
такси. Когда подъехали к вокзалу — мы не были там два года, — вся
площадь вдруг оказалась перерытой: в Горьком заканчивают строительство первой очереди метро. Такси остановилось очень далеко. Вещи
довольно тяжелые. Андрей тащил их, часто останавливаясь, мне он тащить не давал, но я и без вещей еле двигалась — чувствовала себя
плохо. За нами шло пять или шесть гебешников. Когда мы остановились передохнуть, я сказала одному: “Хоть бы помогли”. — “Нет, что вы,
не положено, да вы справитесь, вы люди здоровые!” — с издевкой сказал один из них. Мы дошли до вагона, Андрей внес вещи, в моем купе
сидела мелкая женщина с противно знакомым лицом, в заднем тамбуре виднелось столь же противное лицо знакомого гебешника. Потом я
их увидела в очередном фильме. Нас опять снимали. И Андрей один на
снежном перроне — и в моей памяти, и в фильме.
Мне кажется, нам обоим страшно опять. “Кто может знать при слове
расставанье — какая нам разлука предстоит?” Опять надо выдержать — обоим разлуку, ему одиночество, мне мои болячки и их лечение. Но это все под знаком победы, в ауре победы. Два дня назад в телефонном разговоре Горький — Ньютон на мой вопрос: “Как ты?” — Андрей ответил: “Живу настроением победы”. И я вспоминала осень
1984 года. Тогда я говорила: “Андрей, надо учиться проигрывать”. А он
мне на это: “Я не хочу этому учиться, лучше я буду учиться достойно
умирать”.
Утром (в ноябре семь утра — это еще ночь) я приехала в Москву.
Я не была здесь почти двадцать месяцев. Много? Мало? Встретили
меня Боря Альтшулер и Эмиль Шинберг. Дома ждала Маша с горячими капустными пирогами. И милиция. Три человека у двери в квартиру на седьмом этаже и целая машина внизу у подъезда. Ну, ладно —
они меня ждали, и это понятно, хотя зачем на одну меня так много? Но
оказалось, что они были здесь, на этаже, все 20 месяцев — и днем и
ночью, — у них тут даже раскладушка стояла, чтобы по очереди отдыхать.
А что было в квартире! В первую осень ветром там распахнуло окно.
Квартира так и стояла открытая всем ветрам (и пыли, и грязи, и дождю,
398
1
Вероятно, это означает «Боннэр и Сахаров».
и снегу) все это время. Друзей пустили туда убраться (хоть поверхностную грязь смахнуть) за два дня до моего приезда. Сколько они вытащили оттуда сгнившего и погибшего, не описать. Там ведь даже в холодильнике оставалась еда. Он сломался, и все это сгнило. Страшно представить. И, по описанию, очень похоже на войну, на то, что заставали
выжившие — вернувшиеся из эвакуации или из армии. Мне этот рассказ напомнил, что я застала в нашей квартире и комнате в после-блокадном Ленинграде, когда вошла туда в августе 1946 года. Интересно — друзья хотели пригласить для уборки кого-нибудь из фирмы
“Заря” (там есть такой вид обслуживания), но им не разрешили, и из
друзей поработать в этой “клоаке” пустили только Машу
3
Лену
. Они очень просили, чтобы пустили хоть одного мужчину: надо
1
, Галю2 и
было что-то двигать и, главное, много выбрасывать — выносить во двор,
на помойку, но… “мужчинам нельзя”. И вот я в доме».
Полгода в «одиночке», визиты физиков,
«Испарение черных мини-дыр»
Сахаров:
«Люся уехала в Москву 25 ноября. 2 декабря в Италии она увидела
Алешу и Рему — они ее там встречали, а еще через 5 дней, 7 декабря,
встретилась с остальными в США. 13 января 1986 года Люсе была произведена операция на открытом сердце с установкой 6 шунтов (байпассов). 2 июня Люся вернулась в СССР, 4 июня — в Горький. В этих нескольких строчках — потрясающие события нашей жизни.
***
Годы, проведенные мной в Горьком, ознаменовались важными событиями в физике высоких энергий: возникла надежда, что теория так
называемых “струн”, разрабатывавшаяся ряд лет небольшой группой
энтузиастов, может стать адекватным описанием всех известных взаимодействий и полей, а может даже вообще описанием “всего на свете” —
всех основных физических закономерностей (по-английски TOE —
Theory of Everything)...
Я поставил своей задачей изучить теорию струн и примыкающие
теории, а также изучить теоретические работы на стыке космологии и
физики высоких энергий. Я не очень надеюсь на личный творческий
успех, но понимать сущность того, что, возможно, является очередной
революцией в физике, — должен стремиться!!!
В декабре 1985-го — мае 1986 года я усиленно занимался этим; к
сожалению, наличие серьезных пробелов в моих знаниях помешало
мне достичь желаемой цели. Я старался в этот период не отвлекаться
1
Петренко-Подъяпольскую.
2
Евтушенко.
3
Копелеву-Грабарь.
399
ни на что постороннее, в частности совсем не слушал западное радио.
Это привело меня к крупным промахам, о чем я пишу ниже
1
.
***
Продолжу хронику моей жизни. Приезды физиков из Теоротдела
ФИАНа в декабре 1985-го — мае 1986 года возобновились. В середине
декабря приехали Е. Л. Фейнберг и Е. С. Фрадкин — я узнал некоторые подробности о том, что происходило в Москве во время голодовки,
и понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих документов».
Евгений Фейнберг (о визите к Сахарову 16 декабря 1985 г.,
из статьи «Для будущего историка» в книге [5]):
«Мой последний приезд вместе с Е. С. Фрадкиным в декабре 1985 г.
Это было после третьей голодовки, когда Елена Георгиевна уже уехала
в США, где ей должны были сделать операцию на сердце…
В самом конце нашего с Е. С. Фрадкиным визита, поздно вечером,
когда мы опаздывали на поезд, и Фрадкин уже вышел, А. Д. узнал от
меня, что мы не выполнили его просьбу, которую он, в отличие от нас,
считал очень важной. Общее (четырех человек) решение поступить
именно так (мы считали, что иначе возникнет серьезная опасность, по
крайней мере для двух ни в чем не повинных семей с детьми) было для
нас нелегким. Но мы были убеждены в его правильности. Конечно, в
тогдашних исключительно сложных обстоятельствах было трудно избежать какого-либо поступка, допускающего полярно противоположные
оценки. Удивительно скорее то, что это был единственный такой случай. Впоследствии А. Д. написал в своих воспоминаниях сухо и очень
кратко: “Я понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих
документов”. Непосредственная же его реакция в тот момент была остро
эмоциональной… Позже ни сам А. Д., ни кто-либо из нас не возвращался к обсуждению с ним этого вопроса. Первый наш личный контакт после этого эпизода имел место лишь через год, когда в день своего возвращения в Москву А. Д. приехал в Отдел и провел с нами такие теплые и радостные шесть часов. Пережевывать старое расхождение
никому уже не хотелось».
БА:
В главах 24 и 27 Е. Л. Фейнберг и Б. М. Болотовский красочно описывают, как Сахаров в его многочасовых беседах с Ефимом Самойловичем Фрадкиным вгрызался в интересующую его теорию струн. О визите
16 декабря 1985 г. Сахаров вспоминает: «Фрадкин оставил мне важ-
ные препринты работ по струне, его и Цейтлина. Следующий приезд
физиков состоялся неожиданно для меня в конце января 1986 года.
1
Речь идет о первоначальной недооценке Сахаровым масштаба чернобыль-
ской катастрофы, поскольку он черпал информацию из советских СМИ.
400
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]