Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее

специальные ограждения и наряды милиции не подпускали ближе 15–20 метров. Во время процесса жену и сыновей Орлова дважды обы­скивали с применением грубой физической силы, срывали одежду — искали магнитофон с записью этого формально открытого суда. Даже адвоката однажды разошедшиеся гебисты подвергли насилию — за­перли во время процесса в комнате рядом с залом.

(много таких пыталось к нему присосаться) и большой активностью нагнанной публики у здания суда (Люся дума­ет, что это были рядовые советские граждане; я думаю, тут она ошиба­ется). Много было провокационных разговоров, выкриков, скомороше­ства. Гинзбург был осужден на 8 лет лагерей особого режима. Два раза я ездил в Калугу с Владимовыми на их машине. Мне все больше нра­вилась эта семья.

Цель КГБ в этом процессе была крупная: запугать евреев, желаю­щих эмигрировать, вбить клин между евреями и инакомыслящими. С Толей они, однако, просчитались. Он выдержал сильнейшее психоло-

Щаранский был приговорен к 13 годам заключения, из них 3 — в тюрьме. На приговор его мать опять не пустили. При этом гебисты, стоявшие у решетки, построенной при входе в переулочек, где был суд, всячески обманывали ее, обещали пустить, даже когда приговор уже читали. После приговора вышел брат Толи Леня. Ему удалось запом­нить и записать по памяти последнее слово подсудимого. Он громко зачитал нам этот удивительный документ, проникнутый огромной эмо­циональной силой. А потом все присутствовавшие, обнажив головы, за­пели израильский гимн. Пошел дождь. Люди продолжали петь и пла­кали, и слезы смешивались со стекающими по лицам каплями дождя. Я тоже пел и плакал вместе со всеми. В соседних домах отворились окна — люди слушали. Гебисты (их было очень много) не решались помешать. Горстка людей, стоявших у решетки, в этот трагический мо­мент была сильнее всей огромной репрессивной машины государства — для многих уже не их Родины. После суда мать Толи, его брат и жена брата Рая пошли к нам. Они впервые были у нас, но внутренне уже были нам близки. Мы и потом часто общались в начавшиеся годы труд­ного тюремного и лагерного пути Толи».

По вопросу «О мерах по пресечению деятельности Сахарова А. Д., наносящей ущерб государственной безопасности» члены Политбюро со­глашаются с предложениями КГБ СССР и Прокуратуры СССР.

СССР и Восточной Европе». Дает интервью корреспонденту агентства UPI. Обращается к Л. Брежневу в связи с необходимостью лечения Е. Боннэр в Италии. Отправляет письмо Всемирному совету церквей в защиту В. Шелкова.

В этот день случилось так, что на некоторое время (около полутора часов) наша квартира на улице Чкалова осталась пустой. Обычно мы избегали этого, а когда уезжали все вместе из квартиры, то брали с со­бой на всякий случай наиболее важные документы. В этот раз мы этого не сделали. Около часа дня мы с Люсей поехали на академической ма­шине в книжный магазин, а вскоре после нас Руфь Григорьевна и Лиза поехали на международный телефонный переговорный пункт. Лиза в это время уже жила у нас, став членом нашей семьи. С квартирного телефона говорить с США — с нашими детьми и Лизиным мужем — было невозможно (разговор мгновенно прерывался оператором КГБ, непрерывно находящимся на нашем проводе; именно эта невозмож­ность услышать что-либо, а не подслушивание, была нашей бедой; под­слушивание же — и по телефону, и просто в квартире — конечно, всег­да было малоприятно, но скрывать нам нечего).

С переговорного пункта Руфи Григорьевне и Лизе в 1978 году уда­лось несколько раз поговорить. Но в этот раз они вернулись ни с чем. Одновременно с ними вернулись и мы с Люсей. Вскоре из ванной раз­дался голос Лизы:

Тут мы обнаружили, что не хватает еще некоторых вещей; подбор их был очень странным — это были поношенные Люсины и мои вещи (в их числе мои домашние брюки и любимая мной синяя куртка, купленная еще Клавой и заштопанная Руфью Григорьевной после того, как курт­ку изгрызла собака Малыш), мои очки. Более ценные Люсины вещи, лежащие на самом виду, не были взяты.

Перед самым Новым годом позвонил заместитель начальника Мос­ковского ОВИРа Зотов и сообщил, что Люсе разрешена поездка».

Отправляет очередное письмо в защиту крымских татар в адрес Л. Брежнева, передает это же письмо французскому президенту Жиска­ру д’Эстену.

Пишет письма в защиту В. Макеевой, о помиловании политзаклю­ченных И. Менделевича, Ю. Федорова, А. Мурженко.

собственной инициативе посетил посольство Франции и передал консу­лу адресованное президенту Жискару д’Эстэну письмо от своего имени, “письмо крымских татар” и составленный им список гуманитарных во­просов, касающихся судьбы крымских татар».

«Я получал много писем: с выражением поддержки (я думаю, что большинство таких писем осело в КГБ и до меня дошла лишь очень ма­лая доля), с осуждениями, с угрозами (письма последних двух категорий приходили очень странно — то их не было вообще, то, обычно после како­го-либо моего выступления, они приходили целыми пачками; я думаю, что письма с угрозами, в основном, исходят непосредственно от КГБ).

Но не обо всех этих, важных самих по себе, категориях будет далее речь в этой главе. Она посвящена письмам и посетителям с просьбой о помощи. Письма с просьбой о помощи стали приходить сразу после объ-

явления о создании Комитета прав человека в ноябре 1970 года. Тогда же появились первые посетители — сначала на Щукинском, потом на улице Чкалова. За 9 с лишним лет — до моей депортации в Горький — многие сотни писем, сотни посетителей! И в каждом письме, у каждого посетителя реальная, большая беда, сложная проблема, которую не ре­шили советские учреждения. В отчаянии, потеряв почти всякую наде­жду, люди обращались ко мне. Но и я почти никогда, почти никому не мог помочь. Я это знал с самого начала, но люди-то надеялись на меня. Трудно передать, как все это подавляло, мучило.