Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
.pdf
В какой-то момент, вероятно вначале, до “ультиматума”, я сказал:
— Я стремлюсь защищать справедливые, компромиссные решения
(подразумевалось — также и в ближневосточном конфликте). Вам
должно быть известно, что я защищаю права на возвращение на родину крымских татар, применяющих в своей борьбе легальные, мирные
методы.
Высокий возразил:
— Нас не интересуют внутренние дела вашей страны. Поругана
наша Родина-мать! Вы понимаете меня? Честь матери! (Он сказал это с
надрывом в голосе.) Мы боремся за ее честь, и никто не должен становиться у нас поперек дороги!
Люся спросила:
— Что вы можете с нами сделать — убить? Так убить нас и без вас
уже многие угрожают.
— Да, убить. Но мы можем не только убить, но и сделать что-то по-
хуже. У вас есть дети, внук.
(Как я уже сказал, внуку было тогда меньше месяца; никакой прес-
се мы о его рождении не сообщали.) Во время разговора в комнату вошел Алеша и сел рядом с Люсей, с противоположной стороны от высокого. Люся все время удерживала его колено, боясь, чтобы он не полез в
драку, защищать нас, по своей горячности и смелости. Позже Алеша
сказал, что под пальто низкорослый что-то прятал, как ему показалось — пистолет. Действительно, он все время закрывал правую руку
полой пальто.
В это время кто-то подошел к двери и позвонил (вскоре стало извест-
но, что это были Подъяпольские — Гриша и его жена Маша — и Таня
Ходорович). Посетители заволновались, велели нам молчать и на всякий случай перейти в другую, более далекую от двери комнату. Там
высокий продолжал свои угрозы:
— “Черный сентябрь” действует без предупреждения. Для вас мы
сделали исключение. Но второго предупреждения не будет.
Скомандовав нам:
— Не выходить за нами из комнаты!
Они вдруг мгновенно исчезли из комнаты, бесшумно выскользнув
через входную дверь. Мы бросились к телефону, но позвонить оказалось невозможно — уходя, посетители каким-то орудием (кинжалом
или ножом) перерезали провод.
Минут через десять квартира наполнилась людьми — вернулись
Таня Ходорович и Подъяпольские; оказывается, они слышали голоса через дверь и, когда никто не открыл на их звонок, решили, что у нас обыск,
и пошли позвонить из автомата Руфи Григорьевне, Тане и Реме и тем из
наших друзей, кому смогли дозвониться. Руфь Григорьевна вместе с Ремой и Таней примчались через 20 минут; Таня при этом держала на руках маленького Мотеньку (Матвея). Вскоре приехали и другие (Твердохлебов, услышав, что у нас был “Черный сентябрь”, воскликнул:
— А я думал, “Красный октябрь”!).
191
Было неприятно сидеть с вооруженными террористами и слушать их
угрозы. Но самым неприятным в этом визите было упоминание детей и
внука. По-видимому, наши посетители действительно были арабы-палестинцы, быть может даже из “Черного сентября”. Но, несомненно, все
их действия проходили под строжайшим контролем и, вероятно, по
инициативе КГБ — хотя, возможно, они об этом не знали (они все время
чего-то боялись). Я немедленно сообщил об этом визите иностранным
корреспондентам и через несколько часов сделал заявление в милицию, не возлагая на него, впрочем, никаких надежд…
Угрозы убийства детей и внуков, которые мы впервые услышали от
палестинцев (подлинных или нет) в октябре 1973 года, в последующие
годы неоднократно повторялись».
БА:
Через два дня, во вторник, после семинара в ФИАНе теоретики обсту-
пили Сахарова и стали расспрашивать про случившееся в воскресенье
(о самом факте уже все слышали по «голосам»). Андрей Дмитриевич рассказал подробно — примерно то, что написал потом в «Воспоминаниях»
(см. выше). Помню, что один из физиков спросил: «Андрей Дмитриевич,
как Вы думаете, если этих “арабских террористов” хорошо помыть, не
побелеют ли они?» — «Думаю, что побелеют», — ответил Сахаров.
Спрашивается, почему Сахаров посчитал необходимым выступить с
призывом к мирному разрешению ближневосточного конфликта? Какое это имеет отношение к правам человека или к стратегической ядерной безопасности? Оказывается, имеет. Этот локальный конфликт
имел прямое отношение к главному вопросу, волновавшему Сахарова,
да и всех нас тоже он должен волновать, — вопросу о выживании человечества. Достаточно напомнить, что 24 октября, когда танки Израиля
шли на Каир и Дамаск, была объявлена повышенная готовность семи
дивизий советских воздушно-десантных войск, а в ответ Президент
США Ричард Никсон объявил готовность № 1 всех стратегических ядерных сил США — по всему миру. После того, как израильские войска
прекратили наступление, эти чрезвычайные меры были отменены.
Но и после окончания военных действий на Ближнем Востоке во-
енно-политическая ситуация осени 1973 г. оставалась угрожающей.
В то время основными поставщиками нефти для США и Европы были
арабские страны. А 17 октября, в разгар войны Судного дня, эти страны
объявили нефтяное эмбарго — прекратили поставки нефти в США и
Европу. Что для руководства СССР стало блестящим подтверждением
правильности долгосрочной советской ближневосточной политики, направленной на создание «нефтяной зависимости стран Запада».
Сахаров о заседании в Кремле за 18 лет до описываемых со-
бытий:
«Перед одним из заседаний Президиума (другое название для По-
литбюро ЦК КПСС в 1952–1966 гг.), на которых я присутствовал в
1955 году, я стал свидетелем примечательного высказывания. Нас, ра-
192
ботников объекта и министерства, приглашенных на заседание Президиума, долго не впускали в зал заседаний. Вышел Горкин (кажется, это
был он; тут я немного боюсь за свою память):
“У вас просят извинения за задержку. Заканчивается обсуждение
сообщения Шепилова, который только что вернулся из поездки в Египет. Вопрос чрезвычайно важный. Обсуждается решительное изменение принципов нашей политики на Ближнем Востоке. Отныне мы будем поддерживать арабских националистов. Цель дальнего прицела —
разрушение сложившихся отношений арабов с Европой и США,
создание “нефтяного кризиса” — все это создаст в Европе трудности и
поставит ее в зависимость от нас”.
Пересказывая эти слова через четверть века (в начале 1980-х, когда
писались «Воспоминания»), я могу неточно передать отдельные выра-
жения. Но я ручаюсь за общий смысл того, что мне, тогда еще вполне
“своему”, довелось услышать. Мне кажется, что это заявление — очень
важное свидетельство о глубинных “нефтяных” корнях трагических событий на Ближнем Востоке с тех пор и до наших дней».
БА:
Тогда, осенью 1973 г., все наши газеты были заполнены сообще-
ниями о бензиновой панике в США и Западной Европе (так и было,
помню сообщение об озверевшем в многочасовой очереди на заправку
американском водителе, который, разогнав свою машину, врезался в
эту очередь, повредив много других автомобилей), о нехватке горючего
даже для частей НАТО в Европе (во что не очень верилось, но так писали — значит, был на это высокий начальственный заказ). В начале ноября покупаю армейскую газету «Красная звезда», в номере на первой
странице крупно фотография учений, подпись: «Группа советских
войск в Германии. Танки форсируют водную преграду». Представил,
что это Эльба
1
, что объявляют всеобщую мобилизацию, бррр… Пошел в
библиотеку, убедился, что регулярные газетные публикации подобных
«наступательных» европейских фотографий начались где-то во второй
половине октября. А 17 ноября армейская газета сообщает о посещении
Группы советских войск в Германии министром обороны СССР
А. А. Гречко в сопровождении начальника Главного политуправления
Советской армии и Военно-морского флота (ГлавПУР СА и ВМФ)
А. А. Епишева. (Через семь лет, летом 1980-го, Епишев напишет в
«Правде», что ни пяди афганской земли мы врагу не отдадим, будем
защищать ее, как свою собственную.)
Об Алексее Алексеевиче Епишеве (1908–1985) следует сказать особо.
Возможно, это как-то проясняет, почему столь опасна была «ложная
разрядка», почему была реальна угроза ресталинизации.
В течение 23 лет (1962–1985 гг.) Начальником ГлавПУР СА и ВМФ,
имевшего статус «Военного отдела» ЦК КПСС и осуществлявшего пар-
1
После войны по участку течения р. Эльбы проходила граница между вос-
точной и западной частями Германии.
193
тийный контроль над армией, был генерал армии А. А. Епишев, о кото-
ром в БСЭ (третье издание) написано: «Епишев А. А. ... с 1951 по 1953 г.
заместитель Министра государственной безопасности...» Вот такая
«связь времен». Человек сталинско-бериевской команды — два года при
Хрущеве и потом при Генеральных секретарях Брежневе — Андропове — Черненко возглавлял ГлавПУР и определял идеологию в армии.
Из «Википедии»: «А. А. Епишев сыграл исключительную роль в
полном подчинении Вооруженных Сил интересам руководства КПСС.
Имел полную власть в армии, поскольку не подчинялся даже Министру обороны СССР (ГлавПУР являлся одновременно и отделом ЦК
КПСС, все назначения в ГлавПУРе производились исключительно по
линии ЦК КПСС). Сторонник самых догматических и ортодоксальных
взглядов, категорический противник упоминания о репрессиях, о культе личности, о неудачных операциях периода Великой Отечественной
войны. Он говорил: “Кому нужна ваша правда, если она мешает нам
жить?” Жестко и активно выступал против “неправильных” произведений в литературе и искусстве. Даже если авторам удавалось добиться разрешения на выпуск не нравившегося Епишеву фильма или
книги, он запрещал их пропаганду и демонстрацию в армии».
Мы практически ничего не знаем о реальной расстановке сил и влияний в те годы в Кремле «под ковром» (не знаем мы этого про Кремль и
сегодня). Но есть немало авторитетных указаний, заставляющих предположить, что блок «Военный отдел» ЦК КПСС (ГлавПУР СА и ВМФ),
«Отдел оборонной промышленности» ЦК КПСС, особо секретная «Военно-промышленная комиссия Совета Министров СССР» (см. главу 8,
пункт «Советский военно-промышленный комплекс») в значительной
мере был автономным «государством в государстве», не подотчетным
даже лидеру СССР — Генсеку ЦК КПСС. И можно предположить, что
для этого блока Сахаров — в его диссидентский период после 1968 г. —
был внутренним врагом номер один. Во всяком случае, уже в перестройку, через три года после того, как Горбачев вернул Сахарова из
ссылки, в ноябре и декабре 1989 г. в органе Министерства обороны
СССР «Военно-исторический журнал» были опубликованы статьи, повторяющие всю ту грязь и клевету про Сахарова, какой были полны
массовые советские СМИ в предыдущие пять-десять лет. И в начале
1990 г., уже после смерти Сахарова, статьи эти были удостоены Премии
Министерства обороны СССР.
Но вернемся к событиям конца 1973 г. Итак, 6 октября 1973 г. внезапная атака арабских соседей Израиля показала, как начинаются
вой ны, продемонстрировала некомпетентность американских и израильских стратегов. А если даже евреи так бездарно просчитались в
праздник Йом-Кипур, то можно ли рассчитывать на бдительность «гнилого Запада», особенно в дни веселого Рождества?
Все это сложилось с сообщениями о «нехватке горючего даже для
частей НАТО в Европе». В результате я написал статью «Третья мировая война на Новый год» — о возможном «броске до Ла-Манша» нака-
194
нуне нового 1974 г., об угрозе «финляндизации Европы» и расширении
социалистического лагеря до Атлантического океана.
***
Первый вариант друзья жестоко раскритиковали. Переделал с учетом замечаний и предложений. Учел публиковавшиеся в СССР данные
о диспаритете обычных вооруженных сил ОВД (Организация Варшавского договора) и НАТО: в Центральной Европе у нас в два раза больше
танков, самолетов, артиллерии. Отметил преимущества неожиданной
атаки, когда обороняющаяся сторона будет вынуждена, если решится
на это, применять тактическое ядерное оружие уже на своей территории, с колоссальным ущербом для своего населения. Да и хватит ли
у них времени для развертывания этих тактических ядерных сил, если
с применением обычных вооружений дело может быть сделано за несколько дней? При этом эскалация «локального» конфликта в Европе
до применения стратегических ядерных арсеналов исключена по причине того самого «равновесия страха», «гарантированного взаимного
уничтожения».
Еще более подчеркнул уникальность исторического момента — нефтяной кризис Запада с нехваткой горючего даже для армий НАТО
(дал ссылки на эти публикации в советских СМИ). Получилось логично. Подписал «В. Голованов. Москва». Затем опять машинка — «оружие
пролетариата», — и в декабре статья была заброшена в Самиздат. Принес я ее Андрею Дмитриевичу с Еленой Георгиевной. Они в это время
были в больнице Академии наук. Туда я и пришел. Прочитав, Сахаров
сказал, что не верит в возможность такого самоубийственного безумия,
но если есть хотя бы один шанс из ста, что такое может случиться, то это
очень страшно. Он добавил: «Брежнев очень серый, чтобы предпринять
столь решительное действие». На это я возразил (письменно, конечно;
А. Д. и Е. Г. говорили вслух, отбирая максимально нейтральные слова),
что именно по причине «серости» Брежнев, возможно, не контролирует
ситуацию и его могут поставить перед фактом. Не исключено, что так и
сделали в 1968 г., когда армия вторглась в Чехословакию.
Статью они себе оставили, сказали, что есть кому передать. О дальнейшей ее судьбе я почти ничего не знаю. Однако по некоторым публикациям в советской прессе конца декабря 1973 г. можно было заключить, что статья за рубежом замечена. Например, газеты, конечно в
насмешливом тоне, сообщили, что командующий силами НАТО в Европе
заявил, что горючего у них более чем достаточно, и даже продемонстрировал это, совершив на вертолете дальний, по соседствующим европейским странам, инспекционный облет воинских частей НАТО. А «наступательные» публикации в «Красной звезде» к концу декабря постепенно сошли на нет.
Идея, что СССР мог сознательно начать «большую войну», относилась, по всей видимости, к разряду «безумных». Но ведь и локальный
конфликт мог «перерасти». Крайнее перенапряжение сил, «перегрев
195
реактора», отсутствие должной «защиты от дурака» (вспомним Чернобыль) привели к сильной нестабильности всей системы. Бешеная гонка
вооружений, ставший самоцелью процесс подготовки к большой
войне угрожали всеобщей ядерной катастрофой. (Как раз в эти годы
началось развертывание мобильных ракетных комплексов «Пионер»
средней дальности с разделяющимися термоядерными боеголовками,
SS-20 — «гроза Европы», что многократно увеличило риск возникновения термоядерной войны, — см. об этом в главе о письме Сахарова Сиднею Дреллу 1983 г.). Сахаров хорошо понимал это положение вещей.
Понимал он и ту совершенно нетривиальную вещь, что путь к реальному смягчению международной напряженности — это защита индивидуальных прав человека, спасение конкретных людей — узников совести. Черед два года он с предельной наглядностью выразит эту мысль в
его Нобелевской лекции.
«Дневник» Кузнецова, вызовы Елены Боннэр
в КГБ и следователь Сыщиков, больница АН СССР
и «Сахаров о себе»
Сахаров:
«В сентябре Люся сделала письменное заявление (переданное западным корреспондентам), в котором она принимала на себя ответственность за передачу на Запад “Дневника” Эдуарда Кузнецова. Она
действительно передала эту рукопись. Кратко расскажу связанную с
этим историю, в той мере, в которой это сейчас допустимо.
В конце декабря 1972 года, когда я был один в доме, неожиданно
раздался звонок в дверь. Я открыл — на пороге стояла неизвестная мне
женщина. Я впустил ее в квартиру. Она молча прошла в нашу с Люсей
комнату и положила на столик небольшой сверток, величиной с палец,
тщательно зашитый в материю. Не произнеся ни слова, женщина тут
же ушла. В свертке находилась рукопись знаменитого впоследствии
“Дневника” Кузнецова и сопроводительное письмо автора, в котором он
вверял Люсе судьбу своего произведения. Кузнецов писал “Дневник” в
лагере, тщательно скрывая его от надзирателей и вообще посторонних
глаз, пряча от многочисленных обысков. Написан был “Дневник”, как
и многие другие выходящие из лагерей материалы, мельчайшим почерком, на тонких листках папиросной бумаги, скрученных в трубочку.
Писать и хранить рукопись в лагере было необыкновенно трудно и
опасно — это был настоящий подвиг, но и не легче было вынести ее из
зоны на волю. Тут участвовало много людей, называть их всех я не
могу. Один из них, как стало впоследствии известно КГБ, был заключенный — украинец Петр Рубан. КГБ жестоко отомстил ему — я рассказываю об этом в одной из следующих глав
1
. Мелкие буквы рукописи
1
В конце 1976 г. Петр Рубан был арестован и по сфабрикованному КГБ
делу приговорен к восьми годам заключения и пяти годам ссылки.
196
можно было разобрать лишь в очень сильную лупу, да и то человеку с
более здоровыми, чем у нас, глазами. Люся попросила одного из знакомых расшифровать рукопись и вернуть ей, естественно рассчитывая,
что круг людей, которым станет об этом известно, будет минимальным;
к сожалению, это условие оказалось нарушенным, что повлекло за собой тяжелые последствия.
Получив расшифрованную рукопись, Люся сама передала ее на Запад. Летом 1973 года “Дневник” был опубликован, вначале на итальянском, а потом на русском и многих иностранных языках, и привлек к
себе большое внимание содержащейся в нем потрясающей фактической информацией и талантом автора. В качестве приложения к “Дневнику”, как я уже писал, приведена запись процесса над ленинградскими “самолетчиками”, составленная Люсей в декабре 1970 года. Люся
сделала свое заявление, чтобы ослабить таким образом удар по другим
людям, в том числе — по арестованным в 1973 году Виктору Хаустову
(ранее осужденному вместе с Буковским за демонстрацию в защиту
Гинзбурга — Галанскова, до второго ареста — рабочему телевизионного завода) и литературоведу Габриэлю Суперфину, а также по Евгению
Барабанову. Барабанов пришел к нам с заявлением, в котором сообщал
о том, что он передал рукопись “Дневника” на Запад и принимал на
себя ответственность за это действие (по-видимому, он передал другой
экземпляр расшифрованной рукописи — мы об этом не знали). До своего
заявления Барабанов неоднократно вызывался в КГБ; от него, в частности, требовали показаний на Суперфина. Положение Барабанова
было угрожающим. Заявления Люси и Барабанова были одновременно
переданы нами в нашей квартире иностранным корреспондентам и
вскоре опубликованы. Люсино заявление (но, возможно, и не только
оно) повлекло за собой вызовы ее на допросы в следственный отдел КГБ
(в ноябре 1973 года)…
В первых числах ноября на имя Люси пришла повестка на допрос в
качестве свидетеля в Лефортово (где расположен следственный отдел
КГБ; там же следственная тюрьма — следственный “изолятор” на официальном языке), согласно повестке — к следователю Губинскому.
До допроса с ней вел беседу некто Соколов (как мы теперь думаем —
один из начальников в том отделе КГБ, который занимается нами; мы
имели потом с ним несколько встреч в Горьком). Допрашивал Люсю не
Губинский, а другой следователь — подполковник Сыщиков (надо же
иметь при таком деле такую фамилию...), по слухам знаменитый своим
умением “раскалывать” самых упорных. Когда Люся спросила:
— А где же Губинский? Я его не вижу. — Сыщиков ответил:
— Как не видите! Это — тот молодой человек, который провожал вас
в туалет.
(Может, он и врал: Губинский — известный “диссидентский” следователь.) Допрос шел по делу Хаустова и Суперфина, обвиняемых в связи с
“Дневником” Кузнецова (у них были и другие обвинения). Следователь
пытался добиться от Люси показаний, как она сразу поняла (знала по
197
опыту других процессов) — любых; что бы она ни сказала, все могло бы
быть использовано на суде, поскольку такой суд — просто некий бюрократический, лишенный логики спектакль. Поэтому Люся заранее решила не давать им никаких показаний. Допросы преследовали, конечно, также цель психологического давления на нее и на меня, запугивания угрозой ее ареста (мы не могли знать — реальна она была или нет).
Сыщиков действительно был примечательной фигурой, притом довольно жутковатой. Он все время “актерствовал”, непрерывно говорил,
как бы обволакивая звуком своего низкого, проникающего в душу голоса:
— Доверьтесь мне, и я поведу вас, как отец родной. Будьте откровенны со мной, ведь на вас лежит ответственность за судьбу этих молодых людей, только вы можете им помочь.
(Он говорил о Хаустове и Суперфине.)»
БА:
В этом месте невозможно не вспомнить допрос «лазоревым полковником» советника Попова, доставленного в Третье отделенье за то, что
«Поздравить он министра в именины / В приемный зал вошел без панталон» (А. К. Толстой, «Сон Попова», 1873 г.):
«Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитей за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!»
Далее в ответ на «наивное» заявление Попова, что «панталон-то не
надел я сам! И чем бы там меня вы ни пугали — Другие мне, клянусь,
не помогали!», последовало:
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
198
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!»
Сахаров:
«Но Сыщиков широко использовал также крик, угрозы и был при
этом подлинно страшен. Люся решила отвечать только на анкетные вопросы, но на пятом или шестом своем ответе она вдруг почувствовала,
что уже вступила в допрос по существу, и после этого на все вопросы,
независимо от их содержания, отвечала:
— На заданный вами вопрос я отвечать отказываюсь.
Так что когда Сыщиков в конце первого допроса спросил:
— Правда ли, что ваши друзья называют вас Люся? — она по уже
принятой ею тактике ответила своей стандартной фразой. Это вызвало
приступ ярости Сыщикова.
— Я немедленно вызову конвой. Вы издеваетесь надо мной.
В дальнейшем такие приступы ярости повторялись все чаще (один
из них, когда Люся спросила: Сыщиков — это ваша фамилия или псевдоним?).
На протяжении двух недель Сыщиков вызывал Люсю почти каждый день. Я сопровождал ее в Лефортово и ждал внизу, в бюро пропусков, — внутрь меня не пускали. С каждым разом положение становилось все напряженнее. Начиная с третьего или четвертого допроса Сыщиков стал сажать ее на место (скамью) подследственного, думая,
вероятно, оказать этим на нее дополнительное психологическое давление. Люся, с ее плохим зрением, не видела при этом на большом расстоянии лица следователя, странно и жутко растягивающегося при крике — так что ей стало даже несколько легче. Наконец после шестого
или седьмого допроса Люся отказалась взять повестку на следующий
допрос, выдержав при этом очередной сеанс крика и угроз, — это был
своеобразный психологический поединок. После этого повестки стали
приносить на дом, но Люся отказывалась их принимать. Наконец,
встретив посыльного с разносной книгой на лестнице, я взял у него повестку, сказав, что не передам жене — она больна; беру на себя, что она
больше не пойдет, и хотел записать это в книгу. Но посыльный тут же
убежал. Люся сердилась на меня за то, что я взял повестку. Но поток
повесток на этом прекратился. Угроза, нависшая над Люсей, однако,
все еще могла быть серьезной. (В эти дни нам, в частности, стало известно, что в распоряжении КГБ имеются показания о роли Люси в передаче за рубеж “Дневника” Кузнецова.)»
199
БА:
Виктор Хаустов был арестован 17 января 1973 г., 6 марта 1974 г.
приговорен по статье 70 к четырем годам заключения и двум годам
ссылки.
Габриэль Суперфин арестован в июле 1973 г., в мае 1974 г. приговорен по статье 70 к пяти годам заключения и двум годам ссылки.
Евгений Барабанов (автор «Открытого письма» 1973 г. с протестом
против тотального контроля власти над судьбой отечественной культуры), по счастью, арестован не был.
Но возникает вопрос, почему КГБ СССР было бессильно против Сахарова, почему его сказанных у лифта курьеру нескольких слов «она
больна; беру на себя, она больше не пойдет» было достаточно, чтобы
Елену Боннэр больше на допросы не вызывали и вообще это ее дело
(с передачей на Запад «Дневника» Кузнецова) замяли? Детальный ответ на этот вопрос — задача для будущих историков, но уже сейчас на
основании большого опыта и рассекреченных документов (далеко не
всех) можно с уверенностью сказать, что вопросы судьбы Сахарова, его
ближайшего окружения, а также ставших известными на Западе диссидентов и еврейских отказников решались в центральном аппарате
КГБ СССР, подчиненном непосредственно Председателю КГБ СССР,
либо еще выше — в Политбюро ЦК КПСС, то есть на уровне «большой
политики», а не в Пятом «идеологическом» управлении КГБ СССР.
Но это все верно в общем плане. А в конкретных случаях никогда не
было известно, что и как там повернется, какие решения принимаются
на «нижних этажах», а какие задания спускаются с «Олимпа власти».
То есть риски, в том числе и самые страшные, были всегда. Сахаров
пишет об этой, мягко говоря, неуютной неопределенности, непредсказуемости. О рисках говорят и «странные» гибели некоторых посетителей
Сахарова или некоторых диссидентов, и убийство Константина Богатырева в 1976 г., и угрозы детям и внукам (увы, не только угрозы, — неожиданное отравление двухлетнего внука Елены Боннэр, чуть его не
убившее, в августе 1975 г. перед ее первой поездкой в Италию для лечения глаз), и, конечно, аресты и сроки, сроки — но опять же не всех
подряд, а как-то выборочно. Вот такая русская рулетка для каждого,
кто решился встать на путь противостояния тоталитарной системе.
Сахаров:
«В декабре мы с Люсей оба легли в больницу. Мне давно советовали
обследовать сердце, а Люсе совершенно необходимо было начать лечение тиреотоксикоза. Благодаря моим академическим привилегиям нас
поместили вместе в отдельной палате. В общем, это было нечто вроде
санатория, очень нам в этот момент нужного. Я работал, Люся правила
текст и давала хорошие советы — так родилось хорошее сжатое автобиографическое предисловие “Сахаров о себе” к намеченному в США
изданию моих выступлений; мне и сейчас эти несколько страниц кажутся удачными».
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]