Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русское богословие в европейском контексте. С.Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль
.pdf
В. Н. Порус
философии» был им отвергнут как вымысел, порожденный нена
вистной ему идеей «всеединства», которую он сравнивал с тяжкой
болезнью мышления42.
Расхождения Булгакова и Шестова были действительно принци
пиальны. Но между ними было и много общего. Они не смогли понять
друг друга, быть может, потому, что не вполне понимали самих себя.
Оба они отвергали претензии «самодовольного разума». Оба видели
разверзающуюся пропасть, к краю которой он подводит человека.
Но Булгаков хотел построить мост через эту пропасть, верил в
возможность иного разума, в его воссоединение с Божественным
Целым. Шестов же хотел перескочить пропасть прыжком веры,
отбросив разум. Но обоих мыслителей подстерегла одна и та же
неудача.
Шестов так и не смог совершить этот прыжок. Чем дольше он
боролся с «позитивистическим» разумом, тем сильнее была хватка
последнего. Даже критические аргументы в свой адрес этот разум
«подсказывал» Шестову, отчего вся борьба превращалась в траги
ческий фарс. И вера, на которую уповал мыслитель, стала невозмож
ной и непосильной для тех «отвергнутых наукой и моралью» людей,
в защиту которых он пытался выступить, а потому на деле сравнялась
с неверием и отчаянием. Впрочем, в ХХ веке произошла метаморфоза
«экзистенциального бунта»: культивирование «трагической свободы»
индивида постепенно сменилось иронией по отношению к трагедии,
а свобода сравнялась с «комфортным одиночеством» обывателя,
более всего обеспокоенного тем, чтобы к нему никто не приставал с
напоминаниями о какихто там «мировых трагедиях». Отчаяние,
некогда провозглашенное Кьеркегором единственным путем к
подлинной вере (Шестов высоко ценил эту мысль датского филосо
фа), стало трактоваться как разновидность психического отклонения,
как болезнь, за лечением которой нужно обращаться не к философии
или религии, а к врачу и провизору
43
.
Но и Булгаков не построил свой мост. Воссоединение инди
видуального с абсолютным, а значит, и разрешение великой тео
космической трагедии, мыслилось им как лишь завершение мирового
процесса, как финальное исполнение истории, как свершение
эсхатологических пророчеств Нового Завета. Человеку и человечест
42
«Почему вечно говорят о всеединстве? Если Бог любит людей, для какой
надобности Ему покорять их Своей божественной воле – и отнимать у них
собственную волю, самое драгоценное из того, чем Он их одарил? Нужды нет
никакой. Стало быть, идея всеединства есть идея совершенно ложная, т. к.
философия обычно без этой идеи обойтись не может, то – второе стало быть –
наше мышление поражено тяжкой болезнью, от которой мы должны стараться
всеми силами избавиться» (Л. Шестов, «Афины и Иерусалим», в Сочинения в
двух томах, т. 1. М., 1993, с. 654655).
43
См. об этом мои статьи: «Вырождение трагедии», в В. Н. Порус, Рацио
нальность. Наука. Культура. М., 2002, с. 316326; «С. Керкегор, Л. Шестов и
проблема культуры», в Страницы, 2002, т. 7, № 4, с. 504522; «В. С. Соловьев и
Л. Шестов: единство в трагедии», в Вопросы философии, 2004, № 2, с. 148159.
196
Трагедия философии и философия трагедии
ву не под силу без помощи Свыше прийти к этому воссоединению.
Это не снимает с человека ответственности за историю, но ответст
венность эта трагична. И так же, как В. С. Соловьев, С. Н. Булгаков в
конце жизни акцентировал идею о грядущей всемирноистори
ческой катастрофе и мировом пожаре – последнем акте мировой
трагедии. В своих последних богословских трудах он писал, что зло
неистребимо, покуда сохраняется отдельность творения от Творца,
покуда длится историческое время. «Основа зла в самом характере
тварности, как соединения свободного самоопределения и природ
ной данности»
со злом
45
44
, а значит, природа и свобода человека неразрывны
.
Я сказал – «неудача». Но это, конечно, не личная неудача, постигшая
мыслителей, которые чтото не домыслили, чегото не поняли, не
рассчитали сил. Это неудача культуры, силившейся понять причины
настающего распада. В наше время находится немало умов, пытаю
щихся обернуть эту неудачу освобождением от химер, открывающим
новую перспективу. Для них трагические метания духа, ищущего
выход из тупикового противостояния «сущности» и «существо
ваания», – это достойное ироничной снисходительности наследие
вековых заблуждений, наконецто разоблаченных и отброшенных
нашим отрезвевшим прагматичным умом. Именно тем умом, который
с ужасом и отвращением отвергался Булгаковым и Шестовым.
Спор о разуме остается неразрешенным. Он «мерами вспыхивает
и мерами угасает», но, в отличие от ЛогосаОгня, у него нет в запасе
вечности. Его вспышки всегда совпадали с культурными кризисами, а
угасания – с периодами, когда эти кризисы казались преодоленными.
Но убыстряющееся время может оборвать эту череду. Быть может,
человечество уже вступило в эпоху, когда само его существование
прямо зависит от того, будет ли этот спор решен, достанет ли сил,
отбросив разногласия и взаимное недоверие, найти общий путь
спасения. Путь, ведущий не к иллюзорному всеобщему благо
денствию, а уводящий от края обрыва.
Мне видится здесь еще один смысл «трагедии философии». Это
трагедия непонимания, разделившего мыслителей русского Ренес
санса. Они сделали, что могли, оставив нам незабвенные уроки.
Сумеем ли, успеем ли мы усвоить их?
44
С. Н. Булгаков, Невеста Агнца, Париж, 1945, с.168.
45
«Возможно, он <Булгаков> даже слишком категоричен тут, утверждая полную
неизбежность неудачи, крушения истории в эмпирическом плане и настаивая
на предрешенности именно катастрофического, а не “благополучного” конца
истории. Но диво ли это? О. Сергий всегда был необычайно чуток к своему
времени, и эсхатологическая тема возникала у него поистине в эсха
тологические времена: “Свет Невечерний” писался во время первой мировой
войны, а “Невеста Агнца” – во время второй…» (С. С. Хоружий, «СофияКосмос
Материя: устои философской мысли отца Сергия Булгакова», в Вопросы
философии, 1989, № 12, с. 86).
197
Т. Г. Щедрина
СЕРГЕЙ БУЛГАКОВ И ГУСТАВ ШПЕТ: РАЗГОВОР О СОБОРНОСТИСЕРГЕЙ БУЛГАКОВ И ГУСТАВ ШПЕТ: РАЗГОВОР О СОБОРНОСТИ
СЕРГЕЙ БУЛГАКОВ И ГУСТАВ ШПЕТ: РАЗГОВОР О СОБОРНОСТИ
СЕРГЕЙ БУЛГАКОВ И ГУСТАВ ШПЕТ: РАЗГОВОР О СОБОРНОСТИСЕРГЕЙ БУЛГАКОВ И ГУСТАВ ШПЕТ: РАЗГОВОР О СОБОРНОСТИ
Т. Г. Щедрина
История русской философии, как целостный феномен, сегодня во
многом еще terra incognita. И хотя попытки выстраивания «маги
стральной линии», поиски «основного вопроса», интеллектуальных
истоков и оснований русской философской мысли предприни
мались исследователями неоднократно, мы все еще находимся в
самом начале пути. Между тем вопрос о том, как возможна русская
философская традиция, не просто актуален сегодня, но приобретает
черты злободневности. И дело не только в том, что обращение к
истории русской философии открывает новые методологические
возможности историкофилософских исследований и значительно
расширяет культурноисторический горизонт философских и
гуманитарных поисков, но еще и в том, что это обращение может
реально способствовать выработке духовноисторических ориен
тиров современной России.
Один из возможных способов современного вхождения в русскую
философскую традицию начала ХХ века – рациональная рекон
струкция социокультурной реальности русской философской
сферы разговора. «Когда в важные минуты мы собираемся вместе, –
говорил Андрей Белый, открывая заседание, посвященное памяти
Александра Блока, – мы собираемся не для словесности; не спорить,
обмениваться отвлеченными взглядами мы собираемся; мы собира
емся для какогото совместного дела… Что значит сомыслить, со
чувствовать, соволить? Это значит прийти к какомуто смыслу;
…соединить наши импульсы, чувства и мысли как узнания наших
переживаний в сознании. Сознание – есть действительность, нами
творимая – результат действия мысли, воли и чувства…»
взгляд, в подобных констатациях не только рационально выражается
один из главных содержательных компонентов русской философ
ской мысли, представленный в дискуссиях о «соборном» сознании,
но и становится очевидной характерная особенность русской
философской традиции – экзистенциальная направленность на
общение. Эта особенность проявляется не только в манере философ
ствования, в техниках рассуждений, в способах организации текстов
русских мыслителей, но и кристаллизуется в «сфере разговора», т. е. в
1
. На мой
1
А. Белый, «Речь на заседании Вольфилы, посвященном памяти А. Блока», в
Памяти Александра Блока. Томск, 1996, с. 5.
198
С. Булгаков и Г. Шпет: разговор о соборности
реальной практике общения, в коммуникативных актах, запечатлен
ных в архивных материалах (письмах, записях бесед), внутри
которых традиционные модели истории русской философии
приобретают несколько иной смысл.
В этой статье речь пойдет о возможных предметных сферах «раз
говора» Сергея Булгакова и Густава Шпета. Они общались в одних и
тех же культурнофилософских и литературных объединениях и хо
рошо знали друг друга еще с киевских философских бесед у Л. И. Шес
това. В архиве сохранилось письменное подтверждение их киевского
общения. Булгаков пишет: «Многоуважаемый Густав Густавович. Не
знаю, считаете ли Вы возможным примкнуть к общей программе
газеты «Народ», направление которой должно быть для Вас ясно на
основании нашего разговора и характеризуется, в известном смысле,
не только христианской этикой, но и догматом. В случае утвер
дительного ответа, позвольте включить Вас в список сотрудников.
Простите, что обращаюсь письменно – некогда. С. Булгаков. Прошу
немедленно ответить»2. «Разговор» Булгакова и Шпета продолжился
и в московский период их жизни. Он мог состояться и в Литературно
художественном кружке у В. Я. Брюсова, и в издательстве «Мусагет»
(как об этом свидетельствует А. Белый
3
), и в более поздний период в
Вольной академии духовной культуры. Но я не могу здесь входить в
детали реальных событий их общения. Это тема глубокого пе
рекрестного анализа архивов Булгакова и Шпета и отдельного
содержательного историкофилософского исследования.
Анализ «разговора» Булгакова и Шпета – это еще и анализ
содержания историкокультурной реальности. Он приводит нас к
основаниям исторической эпохи, к ее духовным элементам, к
структурным составляющим сферы разговора философского
сообщества начала ХХ века, к тематическим точкам, в которых
«разговор» возможен. Существование тематической сферы разговора
обосновано и философскими текстами, и архивными документами:
я нахожу те или иные высказывания в архивных документах и
составляю их в одну разговорную ткань. В результате перекрестного
анализа архивов мы получаем те духовные элементы культуры, темы,
сюжеты: реальность культурной жизни, в которую затем и следовало
бы погрузить произведения, опубликованные самими авторами.
2
Письмо С. Н. Булгакова Г. Г. Шпету. Киев, 1906, в ОР РГБ. Ф. 718.
3
стихийно: «…Очень интересный был спор Эрна с Гессеном в “Мусагете”, затянув
шийся на несколько часов; оба начали как непримиримые враги, оказали чудеса
диалектической ловкости, расстались как теоретические противники, но дру
жески и хорошо. “Логосу” симпатизирует теперь и М. К. (Морозова), и Гершензон,
и даже… Новгородцев. Предполагается беседа в “Мусагете” о Логосе: будут Гессен,
Гордон, Фохт, Кубицкий, Рубинштейн (партия “Логоса”), Эрн, Шпет, Булгаков
(противники); будет Гершензон (он настаивает на беседе), Лурье; будут позваны
Лопатин, Трубецкой, Новгородцев, Воден и др. философы (Письмо А. Белого к
Э. К. Метнеру от нач. сентября 1909 г.). Цит. по: Т. Г. Щедрина, «Я пишу как эхо дру
гого...». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. М., 2004, с. 56.
199
Т. Г. Щедрина
Другими словами, мы можем найти тот предмет, о котором фило
софы могли бы говорить (потенциальный вектор), но о чем они
реально думали (актуальный вектор), то есть найти основания этого
предмета – реальность мысли, составляющую ткань и основу
культурной традиции, которая обеспечивает понимание собесед
ников. Этот метод историкоархивной реконструкции становится
весьма актуальным для современного историкофилософского
исследования русской интеллектуальной традиции.
Для того чтобы продемонстрировать, как работает метод ис
торикофилософской реконструкции, необходимо очертить тот круг
проблем и тем, где интеллектуальное созвучие Булгакова и Шпета
имело место. Это, прежде всего, тема соборности – один из фрагмен
тов реальности «сферы разговора» русских философов. Но это один
из важнейших тематических пластов, потому что осмысление этого
понятийного конструкта может вывести на понимание реальных
взаимосвязей русского философского сообщества начала ХХ века.
Эта идея может стать объединяющим началом в многоголосии
русских мыслителей.
Как можно рационально представить «разговор» на уровне
текстологического анализа? Это совсем не значит, что если мы
находим в тексте одинаковые слова, то мы можем тем самым
фиксировать одинаковость тематики. Важно обратить внимание на
то, происходит ли смысловое совпадение употребляемых слов, или,
говоря иначе, каковы способы выражения идеи «соборности» в
произведениях Шпета и Булгакова. Текстологический анализ смыс
ловых нюансов в понимании «соборности» у Булгакова и Шпета
приводит к выводу, что контекст употребления этого понятия
различен. Один погружает «соборность» в религиозный контекст
(Булгаков), другой – в научнофеноменологический (Шпет). Но эта
разность контекстов употребления понятия «соборность» всетаки
не дает еще нам права делать отрицательные выводы при ответе на
вопрос о целостности русской интеллектуальной традиции. Собор
ность русских мыслителей не столько в одинаковости ответов на
вопрос о том, что такое соборность, сколько в единстве понимания
проблемы «Я», субъекта, в едином понимании логических приемов
развертывания философской аргументации.
Почему столь контекстуально разные философы, как Булгаков и
Шпет, считали себя причастными к целостной русской интел
лектуальной традиции? Дело в том, что само понимание этой
традиции было соборным. Булгаков писал, что соборность есть не
единение, но конкретное единство, «единение в мнениях создает
секту, школу, партию, которые могут быть сплочены, дисципли
нированы и, однако, оставаться столь же удалены от соборности, как
войско, руководимое одной властью и одной волей»
4
.
4
С. Н. Булгаков, «Трагедия философии», в Сочинения в двух томах, т. 1. М.,
1993, с. 411.
200
С. Булгаков и Г. Шпет: разговор о соборности
Что мог ответить на это заявление Шпет? Замечу, что, несмотря на
довольно известную сегодня шпетовскую ироническинегативную
оценку философских взглядов Булгакова («Булдяевы и Бергаковы»),
Шпет внимательно отнесся к его работе «Философия хозяйства».
«Ужасно, ужасно я жалею, – пишет он своей невесте Н. К. Гучковой, –
что ты не пошла на защиту диссертации Булгакова! Ведь это гро
мадное событие! Правда, это – политическая экономия, но у него это
совсем особенно: он рассматривает хозяйство с точки зрения
философской, и при том с точки зрения религиозной философии.
Я както вскользь говорил тебе, что он разрабатывает именно эти
вопросы. Это страшно интересно. Кстати, может быть, его книжка
печаталась у Мамонтова? Спроси (если это удобно!) у Михаила
Анатольевича5, а то у меня ее нет и нам все равно придется покупать»6.
Шпет обращается к идее соборности, коллективности, как
социальной жизни, в статье «Сознание и его собственник» (1916).
Коллективное «единство сознания» – это не «общее я», отмечал он в
этой статье, а именно «общное» (общинное, соборное, т. е. возни
кающее «через» общение с другими, или, как говорил С. Н. Трубецкой,
«собор со всеми держать»). Носителем и субъективного, и кол
лективного «единства сознания» является для Шпета Я, т. е. нет
«общего Я», как субъекта. «Я… обобщению не подлежит… – писал Шпет, –
Я, имрек, не есть, по крайней мере, – только единство переживаний и
сознания, а есть скорее то, что отличает единство сознания от
другого единства. «Собирая» сознания, мы не обобщаем их, а скорее
множим, переходим от я к мы, «собрание» есть то, что уничтожает…
пределы каждого имрека, что приводит к абсолютной свободе: здесь
я освобождается от предназначенности, оно может не быть самим
собою»
7
. Звучания других голосов не должны заглушать в Я своего
собственного голоса, заключает Шпет. «Ничей чужой опыт (ура
зумение.– Т. Щ.) меня убедить не может, – не потому, что невероятно,
а потому что – неразумно, т. е. неизреченно». Шпет намекает, что даже
в соборе вполне возможно, и довольно часто встречается, что люди
общего круга не понимают друг друга, нет между ними единогласия.
Если понимать «собор» как сообщество русских философов того
времени, то вывод, который напрашивается сам собою, заключается
в том, что Шпет, пытаясь интерпретировать идею соборности, искал
не «единогласия множества», в котором нет единства. Он настаивал
на многоголосии «общения идей» в сфере разговора современных
ему русских философов.
Что же у Булгакова? Он так же, как и Шпет, заключает, что Я не
подлежит обобщению. «Всякое я, – пишет Булгаков в «Философии
хозяйства», – как свободное по природе, индивидуально, конкретно,
5
М. А. Мамонтов, владелец типографии, где Шпет печатал «Явление и смысл».
6
Т. Г. Щедрина, «Я пишу как эхо другого…». Очерки интеллектуальной
биографии Густава Шпета. М., 2004, с. 204.
7
Ibid., с. 106.
201
Т. Г. Щедрина
своеобразно. И если яйность как признак личности и свобода
тожественны, то можно сказать, что субъект есть представитель
начала конкретной яйности, но не отвлеченного и всеобщего я, – ибо
я не поддается абстракции и не дает себя вывести за скобки»
8
.
Можно ли на основании приведенных цитат говорить об ин
теллектуальном созвучии Шпета и Булгакова, о сближении их
философских установок? Если мы под сближением понимаем
постановку проблемы: проблемы Я – субъекта, то, разумеется, здесь
мы и можем фиксировать наличие общной (соборной, в общении
возникающей) традиции русской философии, т. е. традиции поста
новки философской проблемы. Но если мы рассмотрим контекст,
если обратимся к онтологии, предлагаемой Шпетом и Булгаковым
для рассуждения, для обсуждения этой проблемы, то эти точки
сближения нам будет зафиксировать очень сложно, а иногда и совсем
невозможно. Контекст, предлагаемый Шпетом и Булгаковым для
философского осмысления идеи соборности, играет скорее не
синтезирующую роль, но позволяет зафиксировать разность пред
лагаемых ими региональных онтологий. Булгаков предлагает
религиозный контекст рассмотрения проблемы соборности. Он ищет
конкретное единство в церкви, и его «соборность» возможна только
через идею любви. Шпет идет к пониманию соборности из научно
феноменологического контекста, поэтому он переводит понятие
соборности на светский философский язык. Соборность возможна,
по Шпету, там и тогда, где и когда есть коммуникативное понимание
конкретного смысла понятия.
И еще одна точка сближения Булгакова и Шпета совершенно
неожиданно возникает при погружении идейного содержания их
философских сочинений в архивный контекст. Как известно, у
Булгакова есть статья «Некоторые черты религиозного миро
воззрения Л. И. Шестова» (1939), а в архиве Шпета сохранились
черновые наброски рецензии на статьи Шестова. Текстологический
анализ этих источников неожиданно высветил еще одну сюжетную
линию в соборной сфере разговора русских мыслителей. Речь идет
об их понимании философии Л. И. Шестова. Причем сочинения
Шестова действительно можно назвать персонифицированной
темой, самостоятельной темой, поскольку он со своим «Апофеозом
беспочвенности» стал «притчей во языцех» в разговоре русских
философов. Он потому и становится «притчей во языцех», что он
прямо и внятно ставит вопросы всей русской философии. Ни Бул
гаков, ни Шпет не смогли понять открытости (обнаженности)
рассуждения самого Шестова – по причине научной и религиозной
замкнутости контекстов.
Да, Булгаков и Шпет задают разные контексты прочтения филосо
фии Шестова. Булгаков читает работы Шестова сквозь призму рели
8
С. Н. Булгаков, «Философия хозяйства», в Сочинения в двух томах, т. 1. М.,
1993, с. 222 – 223.
202
С. Булгаков и Г. Шпет: разговор о соборности
гиозного контекста, Шпет – сквозь призму научнофилософского.
Но, несмотря на контекстуальное различие интерпретаций Булгакова
и Шпета, поразительно созвучна их характеристика Шестова как
субъекта философствования.
Булгаков: «Шестов принадлежит к числу однодумов. Ему не
свойственна динамика мысли, влекущая к новым ориентирам. Его
мыслительные установки определялись уже в ранних его сочинениях
и представляют собой одну основную тему – апофеоз философской
“беспочвенности” <...>. Отсюда и такое множество самоповторений»9.
Шпет: «Шестов – преследующий постоянство, стойкость и
логическую последовательность, удивительно устойчив в своих
мнениях и идеях. Каждая его новая книга с новой стороны раскрывает
перед нами разнообразие его аргументации, богатство подходов, тем,
которые дают ему повод вернуться к его излюбленным мыслям, но
эти последние у него в высшей степени постоянны и однородны.
Новая книга – новые материалы – повод говорить о Шестове в целом:
его мысли так типичны, что, кажется, можно было бы узнать, назовись
он под любым новым псевдонимом. От этого обсуждение книги
превращается необходимо в обсуждение того, что есть сам Шестов»10.
Булгаков: Философские эссе Шестова «обычно пестрят цитатами
из разных философов и сочинений по философии, и одни и те же
цитаты повторяются многократно. От этого “предметность” изло
жения не увеличивается. Шестов пользуется ими для изложения своих
собственных мыслей»
11
.
Шпет: «Кстати, его (Шестова. – Т. Щ.) никогда не интересует, что
говорит другой, а интересует только, как он говорит, его, другими
словами, интересует не предмет мысли, рассуждений, чувств другого,
а самый субъект мыслящий и рассуждающий. Он – психолог в лучшем
и точнейшем смысле. И както невольно читателя привлекает, и в
собственных рассуждениях Шестова, он сам больше, чем то, о чем он
говорит: тем более, что то, о чем он говорит, не удовлетворительно
часто, – худо ли это или хорошо, – по привитой нам привычке к
точности выражения, как в своих мыслях, так и в особенности при
передаче чужих; полноте выражения, уважения к контексту и прочим
академическим “предрассудкам”»
12
.
Такое единство оценок могло возникнуть не только при анализе
текстов Шестова, причем разница между этими оценками – 20 лет, но
при одном понимании приоритетных тем для критики и фило
софского вопрошания. Булгаков и Шпет видят в мировоззрении
9
С. Н. Булгаков, «Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шес
това», в Сочинения в двух томах, т. 1. М., 1993, с. 522.
10
Г. Г. Шпет, «Рабочие заметки к статьям Л. И. Шестова», в Т. Г. Щедрина, «Я пишу
как эхо другого...». Очерки интеллектуальной биографии Густава Шпета. М.,
2004, с. 334.
11
С. Н. Булгаков, «Некоторые черты религиозного мировоззрения Л. И. Шес
това», в Ibid., с. 521.
12
Г. Г. Шпет, «Рабочие заметки к статьям Л.И.Шестова», в Ibid., с. 334.
203
Т. Г. Щедрина
Шестова своеобразное сочетание типичных черт философского
догматизма и скептицизма.
Вместе с тем мысль Булгакова и Шпета направлена не только на
обсуждение Шестовафилософа; их в не меньшей степени экзистен
циально затрагивает и сам предмет его философских построений.
Ведь Шестов заостряет проблему Веры и Разума таким образом, что
ни религиозный мыслитель Булгаков, ни научнофеноменологически
ориентированный Шпет не могут принять шестовской дилеммы
«Афины или Иерусалим». Булгаков настойчиво утверждает, что в
области веры знание играет важнейшую роль, и к вере можно прийти
через знание. Но и Шпет, исходя из понимания философии как
строгой науки, так же как и Булгаков, не противополагает Разум Вере.
Для него важно закрепить их автономию, несводимость друг к другу.
Но вопрос, который они задают Шестову – один и тот же: как жить в
этом «апофеозе беспочвенности»? Этот вопрос обращен не только к
Шестову, но и к самим себе, и может быть обозначен как попытка и
Булгакова, и Шпета осмыслить собственную жизнь в философии.
«Разговор» Булгакова и Шпета – не фантастический домысел.
Я попыталась найти такие темы, возможность разговора о которых
реально подтверждается их философскими сочинениями и архивом.
Обнаруживается, что тема, представленная в размышлениях Шпета,
была близка и Булгакову. Их темы пересеклись. Это и есть их разговор.
И значит, нам удалось выявить одну из сюжетных линий, одну из
интеллектуальных плоскостей, скрепляющих людей этой эпохи,
объединяющих интеллектуальные круги. Я не только выделила эти
темы, но и нашла действительно существовавшие культурные
организации («Мусагет», Вольная академия духовной культуры), где
эти темы обсуждались или могли составить предмет разговора. Все это
подтверждает архив.
Идея соборности, как показывают архивные исследования, может
служить ключевым понятием русской философии в исследуемый
период. Вокруг этой идеи сосредоточены важнейшие тематические
дискуссии, в которые были так или иначе вовлечены виднейшие
мыслители этой эпохи. Ее значение далеко выходит за рамки чисто
религиозного контекста и определяет собой целостную (хотя и
насыщенную полемикой) философскую традицию.
204
С. Булгаков и Г. Шпет: разговор о соборности
ДИАЛОГ С. Н. БУЛГАКОВА «НА ПИРУ БОГОВ. PRO И CONTRA»:ДИАЛОГ С. Н. БУЛГАКОВА «НА ПИРУ БОГОВ. PRO И CONTRA»:
ДИАЛОГ С. Н. БУЛГАКОВА «НА ПИРУ БОГОВ. PRO И CONTRA»:
ДИАЛОГ С. Н. БУЛГАКОВА «НА ПИРУ БОГОВ. PRO И CONTRA»:ДИАЛОГ С. Н. БУЛГАКОВА «НА ПИРУ БОГОВ. PRO И CONTRA»:
ОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
ОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
ОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИОПЫТ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
И. В. Калмыкова, П. П. Мартинкус
1917 г. принес России две революции и поражение в войне, не говоря
уже о последующих ужасах войны гражданской. Понятно, что все эти
грандиозные события не могли не найти отражения в размышлениях
русских философов, что с наибольшей наглядностью можно проде
монстрировать на примере диалога «На пиру богов», позволяющего
выявить отношение Сергея Булгакова к современной ему российской
смуте. Он вошел в известный сборник «Из глубины» (1918), явившийся
продолжением «Вех» и соборным суждением русской мысли о
русской революции.
Обращаясь к текстологическому анализу, мы неизбежно выходим
на проблемное поле герменевтики. Если всякое познание осуществ
ляется в общении, диалоге, взаимодействии «Я и Ты», «Ты и другой»,
то уже на общегносеологическом уровне предполагается связь
познания и понимания
методологической процедуры, но и как «проникновения в другое
сознание с помощью внешнего обозначения»2, поэтому опыт
герменевтики оказывается незаменимым.
В 1918 году о России, Русской церкви и русском народе ведут
беседу Общественный деятель, Генерал, дипломат, известный
Писатель, Светский богослов и Беженец. В 1922 году эта беседа
возобновится («У стен Херсониса») между Светским богословом и
Беженцем, к которым присоединятся Ученый иеромонах и При
ходский священник. Одна из ее главных тем – православие как
историческое явление. Перу Булгакова принадлежит еще один, к
сожалению утерянный, диалог «Ночью», посвященный идее «Белого
царя»3. Эти диалоги С. Н. Булгакова являются как бы продолжением
известных «Трех разговоров» Вл. Соловьева, изложенных в той же
форме. Это прослеживается и в общности некоторых действующих
лиц, каковыми являются Генерал, Политик и заменивший соловьев
ского Господина Z Беженец.
1
, причем последнего не только как логико
1
См.: Л. А. Микешина, Философия познания. Полемические главы. М., 2002,
с. 59.
2
П. Рикер, Герменевтика. Этика. Политика. М., 1995, с. 5.
3
См. об этом: Л. А. Зандер, Бог и мир. Париж, 1948, с. 46.
205
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]