Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русское богословие в европейском контексте. С.Н. Булгаков и западная религиозно-философская мысль
.pdf
С. В. Колычева
В другой статье «Героизм и подвижничество» Булгаков также
рассматривает историческое будущее России в перспективе само
определения интеллигенции по отношению к религии. Стремление
к спасению человечества от греховности и от страданий во имя
грядущего царства правды – отличительная особенность русской
интеллигенции. С одной стороны, стремление к Грядущему Граду
интеллигенция сохранила от святой Руси Христовой с ее твердой
верой в Его новое пришествие, которое переросло в пассивное
ожидание. В русской интеллигенции вообще сильно чувство жерт
венности, что создает впечатление ее неотмирности. С другой
стороны, «нет интеллигенции более атеистической, чем русская.
Атеизм есть общая вера, в которую крещаются вступающие в лоно
церкви интеллигентскигуманистической». «Этим пропитана на
сквозь, до дна, скудная интеллигентская культура», с ее нравами,
«подобно тому, как дыхание окисляет кровь, распространяясь по
всему организму»
13
. Такого рода атеизм Булгаков называет «наивной
верой наизнанку, принимающей воинствующие, догматические,
наукообразные формы». Эта прививка от западной цивилизации
стала символом веры. «На многоветвистом дереве западной цивили
зации, своими корнями идущем глубоко в историю, мы облюбовали
только одну ветвь, не зная, не желая знать всех остальных, в полной
уверенности, что мы прививаем себе самую подлинную европейскую
цивилизацию. Но европейская цивилизация имеет не только разно
образные плоды и многочисленные ветви, но и корни, питающие
дерево и, до известной степени, обезвреживающие своими здо
ровыми соками многие ядовитые плоды»14.
В России же, когда на культурную пустыню высаживают ростки
нигилистического атеизма, вырастают не плодоносящие деревья, а
дикий бурьян, способный уничтожить остатки человечности.
Религия «человекобожия» в России выродилась в религию само
обожения, которая приняла «горячечные формы», и человекобог
превратился в человекозверя.
«Героический интеллигент» жаждет спасения человечества, он
одержим желанием создать свою программу этого спасения. «Наша
интеллигенция, – пишет Булгаков, – стремящаяся к коллективизму,
к соборности человеческого существования, по своему укладу
представляет собою нечто антисоборное, антиколлективисти
ческое, ибо несет в себе разъединяющее начало героического
самоутверждения». Ее герой – это «сверхчеловек, становящийся по
отношению к ближним своим в горделивую и вызывающую позу
спасителя»
15
.
Экзальтированность, опьяненность борьбой, создающие атмо
сферу героического авантюризма, – родная стихия «духовной
13
С. Н. Булгаков, Два града, с. 308.
14
Ibid., с. 310.
15
Ibid., с. 318.
246
С. Н. Булгаков о проблеме кризиса культуры
педократии» (власти недорослей), которая есть величайшее зло для
государства. Их главный девиз «все позволено» подкрепляется
беспринципностью. «В этом, – пишет Булгаков, – одна из важных
причин, почему у нас, при таком обилии героев, так мало просто
порядочных, дисциплинированных, трудоспособных людей… Людей
в России нет, – вот стон, который несется по необъятным равнинам
многомиллионной России»16.
Этим лжегероям Булгаков противопоставляет христианских
подвижников, которые верят в силу божественного Провидения.
В подвижничестве главное: несение креста, христианское смирение
и послушание, подвиг борьбы с самостью, своеволием и самообо
жением. Это непрерывный контроль, упорство и самодисциплина,
борьба с низшими, греховными сторонами своего «Я» через аскезу
духа, исполнение своего долга, предоставление себя промыслу
Божьему, которые и есть послушание, подвиг Духа.
У российской интеллигенции нет дисциплины послушания,
содействующей исторической трезвости, самообладанию и вы
держке. Послушание учит нести «историческое тягло, воспитывать
почвенность, связь с прошлым, отцами и учителями». Опьяненность
же идеями прогресса и реформами без духовной диеты – это ломка
традиций и засевание интеллектуальной почвы сорняками. «Разруше
ние в народе вековых религиознонравственных устоев освобождает
в нем темные стихии, которых так много в русской истории, глубоко
отравленной злой татарщиной и инстинктами кочевниковзавоева
телей. В исторической душе русского народа всегда боролись заветы
обители преподобного Сергия и Запорожской сечи или вольницы
Разина и Пугачева»17.
Но, вместе с тем, «рядом с антихристовым началом в этой интел
лигенции чувствуются и высшие религиозные потенции, новая
историческая плоть, ждущая своего одухотворения». Это напряжен
ное искание Града Божьего, стремление к исполнению воли Божией
на земле, как на небе, глубоко отличаются от влечения мещанской
культуры к прочному земному благополучию. «Уродливый интел
лигентский максимализм с его практической непригодностью есть
следствие религиозного извращения, но он может быть побежден ре
лигиозным оздоровлением»
18
. Булгаков считает, что интеллигенцию
в России можно сравнивать с евангельским бесноватым, который
может быть исцелен только у ног Христа. Отречение же от Христа –
религиозное самоубийство.
В христианстве противопоставление культуры и цивилизации
«принимает особенно отчетливые формы». Булгаков подчеркивает
различия в понимании культуры и цивилизации в православии,
католичестве и протестантизме.
16
Ibid., с. 322.
17
Ibid., с. 338.
18
Ibid., с. 342.
247
С. В. Колычева
Протестантизм резко различает две области жизни христианина:
духовную жизнь и область мирских дел и труда, который регу
лируется морально. «Морально протестант делает все возможное,
чтобы спасать культуру от цивилизации, но это ему не удается, и он
остается во власти секуляризации»19. В католичестве культура и
цивилизация находятся в иерархической соподчиненности. Здесь
церковная жизнь вдохновляет мирское творчество, но борьба за
истинную культуру невозможна, так как она подчинена цивилизации.
В православии – более возможен путь свободы, отсутствия
подчинения церковного творчества клерикальноиерархическим
правилам. Булгаков видит здесь победу культуры над цивилизацией в
быту и в благочестии русского православного народа, которое
формировалось у него веками. Булгаков пытается найти истинную
цель культуры. Он пишет: «Задача культуры – дело богочеловечества,
то есть очеловечение мира и обожение человека»
20
. Путь спасения
культуры он видит в следовании христианским заповедям. Само
творение культуры связывается с христианской традицией, с осу
ществлением христианства на земле.
Таков взгляд С.Н.Булгакова на проблему кризиса культуры в
условиях развития новой модели техногенной цивилизации, которая
начала складываться в России в начале века. Проблема влияния
западной цивилизации на духовный путь России актуальна и в наши
дни, когда перед нашей страной встали острые вопросы о националь
ной идее, самоидентификации, идеологии, свободе вероиспо
ведания и месте России в мировом сообществе государств. Пока
многие из них остаются неразрешенными.
19
С. Н. Булгаков, Догматическое обоснование культуры, с. 641.
20
Ibid., с. 642.
248
С. Н. Булгаков и религиозная трагедия русской культуры
С. Н. БУЛГАКОВ И РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАГЕДИЯС. Н. БУЛГАКОВ И РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАГЕДИЯ
С. Н. БУЛГАКОВ И РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАГЕДИЯ
С. Н. БУЛГАКОВ И РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАГЕДИЯС. Н. БУЛГАКОВ И РЕЛИГИОЗНАЯ ТРАГЕДИЯ
РУССКОЙ КУЛЬТУРЫРУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
РУССКОЙ КУЛЬТУРЫРУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
А. Б. Шулындина
«Русская трагедия есть по преимуществу религиозная – трагедия веры
и неверия»
1
– эта мысль является лейтмотивом всех размышлений
С. Булгакова о русской культуре.
Творчество и мировоззрение каждого русского художника,
писателя, композитора становится для философа отражением и
воплощением религиознотрагического мировосприятия. Такой
ракурс видения русской культуры типичен для русской религиозной
философии (об этом писали В. Соловьев, Н. Бердяев, П. Флоренский,
В. Розанов, Н. Лосский, А. Лосев и другие). Он способствует осознанию
особой целостности отечественной культуры, позволяет «пролить
свет» на те ее особенности (в том числе особенный «трагический
настрой»), которые не могут быть истолкованы с позиции какого
либо другого мировосприятия. И, конечно, такая интерпретация
уводит от понимания трагического как имеющего в первую очередь
«социальную основу» (социальные конфликты, «трагедия народа» и
т. д.), которое было преобладающим в советское время. С. Булгакову,
несомненно, принадлежит особое место в осмыслении данной темы,
так как трагическое – одно из центральных понятий его творчества.
Оно не только полагается им в качестве неотъемлемого качества
самого философского (точнее, философскирелигиозного) ос
мысления жизни, но и считается имманентным самому Абсолюту
2
.
Что такое «трагедия веры»? Религиозная вера предполагает
«существование иной, трансцендентной действительности и нашей
связи с нею»
3
. Действительно, присутствие «иного мира», «не
постижимого», мистического начала очень сильно ощущается в
русской культуре (несмотря на внешний «реализм»). Не случайно
герои русской литературы, русских опер часто существуют в
необыкновенном, как бы «переходном» состоянии (между жизнью и
1
С. Н. Булгаков, Тихие думы. М., 1996, с. 8.
2
С. Н. Булгаков, «Трагедия философии», в Сочинения в двух томах, т.1, М.,
1993; «Софиология смерти», в Тихие думы. М., 1996.
3
С. Н. Булгаков, Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994, с. 34.
249
А. Б. Шулындина
смертью, в бреду, в состоянии аффекта, во сне). Их обыденная жизнь
часто нарушается (а нередко направляется и определяется) вторже
нием какихто «нематериальных» явлений – от таинственной игры
случая и кажущихся немыслимыми совпадений до откровенно
фантастических явлений. Такие «нереальные» состояния души
«настраивают» на восприятие «мира иного». Можно предположить,
что именно это имел в виду С. Булгаков, когда говорил о некоем
«болезненном распаде» или же «болезненном росте» русской души,
позволяющем видеть «мистические глубины реальности», и цити
ровал слова одного из героев Достоевского: «Привидения – это, так
сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому
человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый
человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить
одною здешнею жизнью, для полноты и порядка. Ну, а чуть заболел,
чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и
начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше
болезнь, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что
когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир»
5
.
Однако ощущение присутствия «запредельного» и «прорывы» к
нему, к которым русская душа особенно «чувствительна», уводя от
мировосприятия «материалистического», может привести как к
подлинно религиозным откровениям, так и к контакту с силами
«антибожественными», демоническими. Не случайно столь по
пулярен в русской культуре мотив «бесовства», ощущение его силы
и пугающей, намного превосходящей силы человеческие, мощи.
Поэтому в соприкосновении с этим «сверхчеловеческим», «не
известным» естественной реакцией нередко является страх, ко
торый, как отмечал С. Булгаков, поразному, но очень сильно
ощущали Н. В. Гоголь (выразивший это в образах всевозможной
«нечисти»), Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой, чувствовавшие силу
«звериного» начала в человеке, философ К. Н. Леонтьев, чья глубокая,
какаято исступленная вера обязана своим происхождением страху
смерти
6
.
Согласно С. Булгакову, принимающему основную доктрину
православия, основной источник трагического коренится в том, что
в земной жизни человек, чувствующий свою связь с Богом, не может
«воссоединиться» с ним, так как в результате «первородного греха»
он утерял изначальную целостность, а все стремления обрести ее на
земле недостижимы. Поэтому в этом мире человек подвластен не
только законам земного бытия, жизни и смерти, но и нападениям и
искушениям сил антибожественных: «Дневной шум временности
4
4
В современной психологии это принято называть «измененными
состояниями сознания».
5
С. Н. Булгаков, «Труп красоты. По поводу картин Пикассо», в Сочинения в
двух томах, т. 2. М., 1993, с. 532.
6
Ibid., с. 555.
250
С. Н. Булгаков и религиозная трагедия русской культуры
чередуется с ночным шепотом вечности, а под зноем жизни порой
проносится ледяное дыхание смерти, и в чью душу хотя однажды
вошли они, тот слышит это молчание и среди базарного шума,
чувствует этот холод и под палящим солнцем. И кто опытно опознал
реальную силу зла как основу мировой трагедии, тот теряет былую
доверчивость к истории и жизни. В душе глубоко поселяется грусть,
и в сердце появляется все увеличивающаяся трещина»7. Эту трагедию
человеческого существования можно не осознавать лишь находясь в
состоянии «наивности», которая «могла быть свойственна безгреш
ному человеку и теперь до известной степени свойственна детям»
Можно быть «ниже трагизма», в случае «низкого нравственного или
умственного развития», или «выше трагизма», в случае «совершенной
святости», которая уже «предвкушает» реальность будущего совер
шенного мира, однако зрелый человек не может не осознавать
трагичности земного бытия. Поэтому и сама «земная музыка» для
большинства людей неизбежно состоит из «смешения» «мажора и
минора», где доминирует то один, то другой
9
. В дополнение к этой
мысли можно отметить, что такое оригинальное явление русской
культуры, как русская народная протяжная песня, ее так называемый
параллельнопеременный лад (с частыми переменами тоники и лада),
представляется явлением, отражающим эту «переменчивость» челове
ческого существования тонко и точно. Такой особенный «склад»
народной песни противоположен сложившейся в западноевропей
ской музыке четкой ладовой определенности мажора и минора.
Протестуя против примитивного понимания исторического
прогресса как неуклонного движения к счастью, всеобщему благу,
С. Булгаков, как и другие русские религиозные философы, считал, что
этот прогресс не может привести к разрешению трагических
противоречий бытия на земле, но наоборот, способствует их
обострению, так как «материальная цивилизация является одно
временно и крыльями и путами для духа, ибо, если благодаря ей
вырастают силы духовного человека, зато и мещанское начало
получает необычайную мощь. Для сохранения равновесия между
духовным человеком и мещанином требуется гораздо большая
энергия со стороны первого, ибо силы мещанина страшно увели
чиваются»
сего”, есть именно олицетворенное мещанство»
10
. Не случайно «сатаническое начало мира, “князь мира
11
. Такое «мещанство»
является не чем иным, как одним из «ликов», проявлений «мирового
зла».
8
.
7
С. Н. Булгаков, «Победительпобежденный (Судьба К. Н. Леонтьева)», в
Сочинения в двух томах, т. 2. М.,1993, с. 430.
8
С. Н. Булгаков, Тихие думы. М., 1996, с. 230.
9
Ibid., c. 229.
10
C. Н. Булгаков, «Апокалиптика и социализм (Религиознофилософские
параллели)», в Сочинения в двух томах, т. 2. М., 1993, с. 127128.
11
Ibid., с. 127.
251
А. Б. Шулындина
Чрезмерная «подверженность» русского влиянию «мещанства»,
«рабству у природных законов» во многом связана с особым на
строем русской души, стремящейся к «запредельному», однако при
разочаровании в возможности его достижения в высшей степени
подверженной «бездарности во всем относительном и среднем»12.
Поэтому в русской культуре нередко «место фатума занимает
вселенская захолустная обывательская пошлость»13, способная
«умертвить» душу человека. Не случайно в русской литературе XIX
века бездуховное существование, связанное только с исполнением
«заданных обществом» ролей, выполнением правил или удовлет
ворением животных инстинктов, часто становится признаком
омертвения души, символом смерти, а смерть духовная приравни
вается к смерти физической.
Отсюда такое многообразие «мертвых душ» в русской литературе.
Можно вспомнить, например, выразительное высказывание Л. Н. Тол
стого: «В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того,
что он давно умер и сгнил»14. Герой повести А. П. Чехова «Скучная
история» с ужасом замечает в себе «равнодушие, этот паралич души,
преждевременную смерть»15. В творчестве А. П. Чехова, как считает
С. Булгаков, заключена особая трагичность, ибо его герои, в отличие,
например, от романтических героев Байрона, не в силах сделать даже
слабую попытку «воплотить в своей жизни смутно или ясно осозна
ваемый идеал»16; отсюда чеховская скорбь о «бескрылости человека,
о его неспособности подняться даже на ту высоту, которая ему вполне
доступна, о слабости горения его сердца к добру, которое бессильно
сжечь наседающую пену и мусор обыденщины»
17
. Эти наблюдения
вполне перекликаются с рассуждениями Б. Асафьева, который
говорил о «русском порождении зла» в образе ГришкиКутерьмы. В
образе этого героя оперы Н. А. РимскогоКорсакова, по словам
искусствоведа, отражено «инертное тяготение к злу, к материаль
ности» сознания, окутанного «тенетами» земного бытия, в проти
воположность волевому «восхождению в святой град» другой
героини – девы Февронии
18
.
С. Булгаков справедливо подчеркивал «оздоравливающее» влия
ние религиозных корней в западноевропейской культуре, благодаря
которой европеец сохраняет «вековую традицию и историческую
12
Н. А. Бердяев, Судьба России. М., 1990, с.25.
13
В. А. Балабанович, «О некоторых чертах творчества Чехова и Чайковского»,
в Чайковский и русская литература. Ижевск, 1980, с. 48.
14
Л. Н. Толстой, «Крейцерова соната», в Собрание сочинений в двенадцати
томах, т. XI. М., 1984, с.139.
15
А. П. Чехов, Собрание сочинений в двенадцати томах, т. 6. М., 1955, с. 323.
16
С. Н. Булгаков, «Чехов как мыслитель», в Сочинения в двух томах, т. 2. М.,
1993, с.146.
17
Ibid.
18
См.: Б. Асафьев, Симфонические этюды. Л., 1970, с.114.
252
С. Н. Булгаков и религиозная трагедия русской культуры
дисциплину труда»19, а следовательно, меньше, чем русский, склонен
к некоему «падению», к «безвольному подчинению обстоятельствам».
С. Булгаков отмечал также, что слишком сильное переживание
трагичности существования может вызвать (особенно в душах
наиболее к этому восприимчивых) своеобразное «утомление жиз
нью», ибо «зло в длинные годы жизни нечувствительно оставляет
ядовитые отложения, отравляющие живые силы души»20. Такую «от
равленность» он находил, например, в Шестой симфонии П. И. Чай
ковского21. Это наблюдение созвучно словам Б. Асафьева, который
считал, что в музыке П. Чайковского присутствует некое «изживание»
жизни, болезненное «подчинение зову смерти», причина которого
может быть заключена в той самой «отравленности жизнью», уста
лости, о которой писал С. Булгаков. Композитор, как считал Б. Аса
фьев, ощущал постоянную «текучесть» жизни и какуюто «неуко
рененность человека», которому «не за что зацепиться» в этом мире
22
Такое ощущение неизбежно сопутствует существованию человека,
осознавшего «трагическую треснутость» существования, но не
имеющего подлинной религиозной веры, не чувствующего «божест
венной основы» жизни и не верящего в будущую победу «царства
Добра». Своеобразное «влечение к смерти» можно найти и в музыке
М. Мусоргского (вокальный цикл «Песни и пляски смерти»), и в твор
честве М. СалтыковаЩедрина (роман «Убежище Монрепо»), и в
какихто почти «побуддийски»жизнеотрицающих настроениях
повестей И. Тургенева
23
.
.
19
С. Н. Булгаков, «Героизм и подвижничество», в Сочинения в двух томах, т.2.
М., 1993, с. 314 . Следует отметить, что европеец в целом менее «чувствителен»
ко всевозможным «мистическим восприятиям», чем русский, на которого, с
одной стороны, оказывает влияние язычество с его «мистическим» духом, с
другой стороны – православие, с его подчеркиванием «нерационального»,
«целостноинтуитивного» постижения Бога. Поэтому во многом прав В. Ро
занов, отмечавший, что на Западе «века слишком большой ясности в понятиях
и отношениях, привычка и уже потребность вращаться сознанием исклю
чительно в сфере доказуемого и отчетливого настолько истребили всякую
способность мистических восприятий и ощущений, что, когда от них зависит
даже и спасение, они не пробуждаются» (В. В. Розанов, Мысли о литературе. М.,
1989, с. 144). Отчасти с этим связано и некое «отъединение» несколько
иррациональной «сферы творчества» от «сферы жизни», которое присуще
европейской культуре, в то время как у русского эти области неразрывно связаны.
С. Булгаков отмечает, что «двуплановость» жизни и творчества, характерная
для западной культуры, не типична для культуры русской (С. Н. Булгаков, Тихие
думы. М.,1996, с. 267).
20
С. Н. Булгаков, Тихие думы, с. 229.
21
Кстати, эта симфония является одной из трех симфоний XIX века (наряду
с Шестой Г. Малера и Четвертой Брамса), представляющих концепцию мира в
целом трагической.
22
См.: Б. Асафьев, Симфонические этюды. Л.,1970, с. 132.
23
В произведениях И. С. Тургенева то и дело встречаются высказывания,
подобные следующему: «Вся жизнь – сон» (И. С. Тургенев, Собрание сочинений
в двенадцати томах, т. 6. М., 1955, с. 148).
253
А. Б. Шулындина
И все же в русской культуре ощутимы не прекращающиеся,
зачастую мучительные поиски «божьего царства», «божьей правды».
Однако «в религиозной жизни нет застоя, как нет и неотъемлемых
достижений и мертвых точек, здесь все и всегда в движении, вверх
или вниз, вперед или назад…»24. Поэтому «известный пессимизм как
следствие остроты ощущения греха и зла есть необходимая стадия
религиозного прозрения, – нужно сознать всю бедственность своего
положения, чтобы искать из него исхода, и пока блудный сын еще
доволен жизнью «в стране далекой», он не встанет, не пойдет к своему
отцу. Но если одним этим прозрением дело исчерпывается, неизбеж
но наступает отчаяние вместе с осознанием своего бессилия. Это
предрассветное состояние человеческой души
25
. В таком «болезнен
ном», «переходном» состоянии и находится по большей части вся
русская культура XIX (а во многом и XX века). Нередко русская душа
(а с ней и русская культура) как бы «балансирует» «на тонкой границе»
света и тьмы, проявляя своеобразные нигилистические установки по
отношению к реальной и «относительной» действительности, но не
всегда обретая (или обретая лишь частично) некую «укорененность»
в «высших началах»
26
.
Размышляя о знаменитых «Катакомбах» М. Мусоргского, Б. Аса
фьев пишет: «Не символ ли здесь душевного состояния, в котором
протекала вся жизнь композитора, не нашедшего выхода к свету и,
пожалуй, даже не уверенного, что свет существует?»27. Однако к
творчеству композитора в данном случае скорее применимы слова
С. Булгакова, сказанные им о Чехове: «Говорят, что в морских глубинах
живут растения, никогда не видящие солнца, и, однако, как и все живое,
они живут только солнцем, без него они не могли бы и появиться на
свет и просуществовать одного дня, хотя как легко и как, казалось бы,
убедительно они могли бы отрицать существование солнца»28. И да
лее: «Он дает только чувствовать солнце, и лишь изредка стыдливо и
как бы невзначай, обычно от третьего лица, Чехов прямо говорит о
нем – только в виде исключения, золотой луч несмело блеснет и тут
же погаснет на дне оврага»29. И как в музыке М. Мусоргского встреча
ются моменты «истинного просветления» (в знаменитом вступлении
к трагической опере «Хованщина», называемом «Рассвет на Москве
24
С. Н. Булгаков, Свет невечерний, с. 31.
25
С. Н. Булгаков, «Человекобог и человекозверь», в Сочинения в двух томах,
т. 2, М., 1993, с. 487. Между прочим, в православии «незаходимый мрак»
предшествует «умному рождению Христа в сердце человека» (Василий
Валентин. Двенадцать ключей мудрости. М., 1999, с. 180).
26
Возможно, именно это имеет в виду одна из героинь Тургенева, когда
говорит: «Надламывать себя не для чего – надо всего себя переломить или уже
не трогать» (И. С. Тургенев, «Фауст», в Собрание сочинений в двенадцати томах,
т. 6, с. 171).
27
Б. Асафьев, Симфонические этюды, с.219.
28
С. Н. Булгаков, «Чехов как мыслитель», в Сочинения в двух томах, т. 2., М.,
1993, с. 150.
29
Ibid.
254
С. Н. Булгаков и религиозная трагедия русской культуры
реке», в отдельных светлых мечтательных образах его романсов), так
и у А. П. Чехова была своя, особая вера – «правда, это была не та
победная вера, которая видит в едва зарождающихся ростках
грядущий расцвет и торжествующе приветствует его, это вера
тоскующая, рвущаяся и неспокойная, но, однако, посвоему крепкая
и незыблемая»
30
. Только такая вера может дать человеку силы бороться
со злом, зная, что на земле оно неискоренимо, а победа добра может
быть лишь относительной31. Не эта ли вера, звучит, например, в
повести И. С. Тургенева, исполненной в целом почти «буддийских»
настроений: «Я до сих пор думаю и, надеюсь, никогда не перестану
думать, что в божьем мире все честное, доброе, истинное применимо
и рано или поздно исполнится, и не только исполнится, но уж теперь
исполняется; держись только каждый крепко на своем месте, не теряй
терпения, не желай невозможного, но делай, насколько хватит сил»32.
Однако поиски «света», преодолевающего «земное зло», могут
приводить и к ужасным заблуждениям. Так, С. Булгаков весьма убеди
тельно пишет о трагедии Л. Толстого, который, испугавшись «бездн
ада», открывшихся ему в человеке, заменил Бога идеей некоей абст
рактной морали, ощущая, вместе с тем, бессилие этого абстрактного
Богаморали противостоять могуществу «бездуховного» в человеке.
Поэтому в творчестве Л. Толстого явственно ощутимо состояние
«утраты Бога», потери связи с ним, которое рождает «затаенную боль
и муку религиозного бессилия»
33
. Подобное ощущение, сопро
вождавшее всю жизнь русского писателя (за исключением редких
подлинных «прорывов к свету»), С. Булгаков считает особым
состоянием сознания, которое на земле суждено пройти каждому,
даже очень верующему человеку. В потрясающей по глубине трагизма
и силе «выстраданности» «Софиологии смерти» С. Булгаков пишет о
«божественном кенозисе», который совершил Бог Сын, вопло
тившись в земном обличье и временно утратив глубокую любовную
связь с Богом Отцом и Святым Духом
34
. Мучительное ощущение,
которое переживал Иисус перед казнью, подобно тому состоянию
«богооставленности», «субстанционального» одиночества, через
которое «проходит» в тот или иной момент жизни каждый человек.
Обычно это происходит в моменты критические, переломные и
особенно остро – в момент близости смерти, описанный С. Булга
30
Ibid.
31
«Нельзя и не следует отрицать и затушевывать, что христианское учение о
прогрессе содержит в себе известную антиномию: призывая к прогрессу, оно до
известной степени в то же время и расхолаживает, умаляя его ближайшие
перспективы», – пишет С. Булгаков, подчеркивая, что победа добра «может быть
в теперешних условиях существования – только частичная и неполная» (С. Н.
Булгаков, Тихие думы, М., 1996, с. 229).
32
И. С. Тургенев, «Переписка», в Собрание сочинений в двенадцати томах, т. 6,
с. 105.
33
С. Н. Булгаков, «Человекобог и человекозверь», в Сочинения в двух томах,
т. 2. М., 1993, с. 490.
34
С. Н. Булгаков, «Софиология смерти», в Тихие думы, М.,1996.
255
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]