Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

стоящей казарме. Именно здесь они учились находить общий язык с рядовыми солдатами, что, как правило, проходило в жесткой приказ­ной форме. Один из офицеров призывал в своей статье: «Не следу­ет произносить подчиненным длинных речей. Человеку серьезному, занятому некогда заниматься отделкой фраз… Он должен говорить языком человека, который учит и командует – точно, серьезно, твер­до»1. Язык армейского приказа не знает мягкости и понимания. И все же в неофициальной обстановке некоторые из молодых офицеров пытались проявить внимание к солдату, к его тревогам и надеждам, к тому, чем жил простой солдат и что обсуждал в своем кругу. Их стремление к солдату наталкивалось на разные препятствия: с одной стороны, на непонимание самими солдатами столь внимательного к себе отношения, а с другой – на собственное неумение говорить с ря­довыми солдатами на волновавшие их темы. В результате большин­ство подобных бесед носили крайне искусственный характер и не располагали солдат к излишней откровенности. Как верно заметил А. И. Деникин, «“Подойти” к солдату – это было своего рода искус­ством – врожденным или благоприобретенным»2. Это «искусство» приобреталось в течение долгих лет службы, а его основы должны были закладываться в умы офицеров еще в стенах военных училищ. При этом многие офицеры в своих воспоминаниях с гордостью под­черкивали, что сами, будучи юнкерами, являлись по армейской шка­ле нижними чинами, то есть простыми солдатами3. Они смиренно относились к постоянному отданию чести, проезду в третьем классе и к другим ограничениям, характерным для рядовых солдат русской армии. Однако юнкера жили предстоящим производством в офице­ры, после которого они попадали в ранг «господ» и автоматически выходили из-под власти былых правил, тогда как для солдата не су­ществовало каких-либо обнадеживающих перспектив, кроме ско­рейшего окончания армейской службы.

вобранцев только после прибытия в полк. Оказавшись в казармах, солдаты первое время, по словам А. И. Деникина, смущались и ходили подавленными1. В подобной обстановке младшие офице­ры должны были облегчить адаптацию вновь прибывших солдат, но, не имея четкого представления о модели взаимоотношений с солдатами, молодые офицеры выстраивали ее из положений уста­ва и перенимали от старших офицеров. Последние, в свою оче­редь, чаще всего относились к солдату как к своему крепостному, частично перенося в армию помещичий деспотизм, самодурство и вседозволенность. Яркий пример подобного поведения содержит­ся в мемуарах В. Литтауэра. Описывая командира 1-го эскадрона князя Меньшикова, автор останавливается на следующем: «Он (то есть командир. – П. К.) рассматривал своих солдат как лич­ную собственность; относился к ним как помещик до отмены кре­постного права»2. Даже своей внешностью он, по словам В. Лит­тауэра, напоминал помещика в военной форме3. Его служба также носила помещичий отпечаток. На войсковых маневрах и учениях он без особой необходимости не атаковал условного противни­ка, а предпочитал почетное пленение или условную гибель всего эскадрона4. Рассматривая себя в качестве полноправного хозяина рядовых солдат, князь Меньшиков считал лишь себя в праве хва­лить их или наказывать. Он защищал их перед другими офицера­ми, как защищают свою собственность, и «никому, даже офице­рам выше себя по званию, не позволял поднять на них руку»5. Но наказывал он солдат также сообразно – с помещичьим духом. Так, солдата, напавшего с ножом на унтер-офицера, он несколько дней продержал привязанным в конюшне, но под трибунал не отдал6. Безусловно, при ограниченном применении подобной модели поведения солдаты могли воспринимать своего офицера как «от­ца-командира», заступника и хозяина, чей авторитет основывался не только на официальном звании, но и на неформальном лидер-