Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

ние касается в большей степени кадрового офицерства, в то время как офицеры военного времени были неопытны и в лучшем случае имели за своими плечами два класса гимназии. Об этом слое рус­ского офицерства Ф. А. Степун с горечью писал: «Шестинедель­ной выпечки прапорщики никуда не годятся. Как офицеры, они безграмотны, как юнцы, у которых молоко на губах не обсохло, они не авторитетны для солдат. Они могут героически гибнуть, но они не могут разумно воевать»1. Более того, абсолютно разное эмоциональное состояние испытывал офицер, выступая перед строем верных бойцов или перед обозленной толпой вооружен­ных солдат. Кадровому офицерству в общении с солдатами был знаком лишь один язык – язык приказа и подчинения. Одни были не способны переступить через себя и пойти на откровенный и понятный для солдат разговор, а другие не располагали необходи­мым опытом и уважением со стороны рядовых солдат. Описывая сложившуюся ситуацию на примере одного офицера, Ф. А. Степун заметил, что «ему в новых революционных условиях нужны были слова, которых у него самого нет и быть не может»2. Подозритель­ное молчание офицеров и их нежелание «опускаться» до споров с рядовыми толкало солдат в руки словоохотливых демагогов и по­пулистов. Но стоило офицеру подобрать нужные слова и отойти от собственного стереотипа поведения, как все солдаты и нижние чины полка дружно отказывались выполнять Приказ № 1 или из­бирали офицера в комитет, готовые за пять минут до этого, в луч­шем случае, избить его3. Но в целом «офицеры, несколько расте­рянные и подавленные, чувствовали себя пасынками революции и никак не могли найти надлежащий тон в общении с солдатской массой»4. В итоге офицеры теряли последние капли авторитета

ных арестов офицеров и вспышки яростного группового насилия над ними. Особенно кровавой была расправа солдат с морскими офицерами на Балтийском флоте1. Причиной подобного насилия как в армии, так и на флоте была целая совокупность взаимос­вязанных факторов. Первым, бросающимся в глаза, была агита­ционно-пропагандистская деятельность партии большевиков. Их листовки, газеты и воззвания, распространяемые по армии боль­шими тиражами (за годы войны большевики выпустили более 600 листовок тиражом около 2 млн экземпляров2), призывали солдат к неповиновению, что приводило к закономерному конфликту с офицерами. И чем ближе к Октябрю 1917 г., тем радикальнее и востребованнее становились большевистские газеты и листовки. Другим, не менее важным фактором была психологическая специ­фика группового насилия рядовых солдат в постфевральский пе­риод. Здесь можно выделить ряд ярких и взаимосвязанных меха­низмов. Поскольку рядовые солдаты являлись, с их точки зрения, одним из самых униженных, обманутых и бесправных слоев насе­ления, они стали проявлять большую настойчивость, иногда пе­реходящую в открытую агрессию, в желании восстановить свои права и добиться справедливости. Во имя этих целей они не оста­навливались ни перед чем. Вместе с этим офицеры, являвшиеся в сознании солдат живым воплощением власти, пославшей их на войну, вызывали крайнее раздражение, поскольку были посто­янным напоминанием о наивности рядовых солдат, а потому не могли рассчитывать на почтительное к себе отношение. Однако открытая неприязнь и неуважение еще не предполагают группо­вого насилия над объектом, вызывающим негативные эмоции, но только до тех пор, пока объект не предпринимает подозритель­ных и неосмотрительных действий. Как выше уже отмечалось, любое неосторожное слово, жест или поступок могли взорвать накалившуюся обстановку между солдатами и офицерами, а групповая расправа над офицерами может рассматриваться как

нравственному и профессиональному состоянию русской армии. Наиболее ощутимо сказавшимися на боеспособности армии были девиации, появившиеся в год «великого отступления». Именно 1915 г. стал роковой гранью для русской армии. Братание, дезер­тирство и добровольная сдача в плен, явившиеся результатом идеологических промахов государства и разрушения его предво­енной идеологии, привели не столько к массовому оттоку солдат, сколько к их психологическому (а иногда и физическому) самоу­странению от участия в бессмысленной войне. Снабжение армии, осуществлявшееся с поразительным чередованием от сдержан­ного изобилия до крайнего дефицита порой самых элементарных и необходимых на войне вещей, еще более расшатывало мораль­ную стойкость войск. Вместе с этим, начиная с 1915 г. в русскую армию хлынул поток некомпетентных и ненадежных кадров как среди солдат, так и среди офицеров. Нежелание оторванных от хозяйства солдат продолжать войну и отсутствие опыта у моло­дых и лишенных командного духа офицеров привели к крайнему обострению их взаимоотношений. Обе категории людей не имели ясного представления о своих обязанностях и не обладали стан­дартным алгоритмом поведения в армейской среде и в новом для себя качестве. В этих условиях политическая агитационно-пропа­гандистская деятельность леворадикальных партий нашла в лице солдат благодарного слушателя и действенное средство борьбы за власть. Однако и сами солдаты, чувствовавшие себя обманутыми и испытавшие на войне все немыслимые прегрешения, не ощуща­ли уже на себе каких либо религиозно-нравственных запретов, а потому неординарный рост жестокости и ее укоренение в со­знании солдат сделали возможными в 1917 г. череду мартовских самосудов над офицерами. Вследствие этого, профессиональ­но-нравственное состояние русской армии на завершающем этапе Первой мировой войны было, мягко говоря, неудовлетворитель­ным. Армию разъедали внутренние противоречия, грозившие ей полным разложением. В результате к середине 1917 г., выполняя свой союзнический долг, русская армия в лучшем случае могла ве­сти оборонительную войну. В худшем – она самовольно оставляла фронт, копя силы для гражданской войны.

Образ войны и образ врага, сложившиеся в сознании солдат и офицеров, имели как общие черты, так и узкогрупповые особенно­сти. В числе первых следует выделить общее направление по эво­люции образа врага: от унизительных характеристик, ненависти и возвеличивания к постепенной гуманизации. При этом образ врага, складывающийся в сознании солдат и офицеров, зависел от успешности предпринимаемых действий в отношении той или иной вражеской армии. Помимо этого на формирование образа врага оказывали влияние национальные стереотипы и межнацио­нальные связи, сложившиеся в предвоенный период. Особенной и кардинально противоположной была сама модель восприятия врага в сознании солдат и офицеров. Если в сознании солдат враг всегда наделялся определенными человеческими качествами, то для офицеров враг был суммой военно-технических и такти­ко-стратегических показателей. Более того, для сознания офице­ров было также характерно уважительное отношение к врагу, что нашло свое отражение в эмоционально-смысловой формуле «об­раз противника». Подобные черты обуславливали и восприятие Первой мировой войны. Для рядовых солдат, состоящих на 90% из крестьян, чье мировоззрение имело ярко выраженные черты провиденциализма и фатализма, Первая мировая война воспри­нималась как наказание, ниспосланное свыше, порождая, в свою очередь, покорное и терпеливое к ней отношение. В то же время немаловажным фактором формирования образа войны было от­ношение к царю, патриархальный образ которого стал на первых порах символом единства и согласия всей нации. Однако выпол­нение воинского долга воспринималось в крестьянской среде как царская повинность, то есть служба самому царю, а не как служба родине и защита ее от внешней угрозы. Для русского офицерства война была давно ожидаемым событием, и отношение к ней ва­рьировалось в зависимости от возраста и звания офицеров: чем