Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография
.pdf
211
Профессиональное и нравственное состояние солдат и офицеров ...
Ф. А. Степун также свидетельствует об этом: «…Между солдатами
и офицерами были еще сносны (а в – П. К.) артиллерии все обстояло по-старому»1. Но в артиллерийских частях данное явление
было весьма распространенным.
Осложнения можно было ожидать от пехотных подразделений, но и в них первые дни революции не всегда приводили к массовому неповиновению и жестокому кровопролитию. Как подмечает Ф. А. Степун, борьба велась «против отдельных, давно уже
ненавистных начальников»2, то есть против «плохих офицеров».
«Плохими» или «злыми» офицерами, по мнению солдат, были те,
кто заставлял их идти в атаку, кто не давал вывешивать красные
флаги, кто опускался до рукоприкладства и унижений, кто в силу
своего воспитания не мог смириться с новыми чуждыми порядками. Тем же, кто находил слова и объяснял солдатам смысл произошедшего, «прощались грехи прошлого», – отмечалось в докладе
членов Государственной думы Н. О. Янушкевича и Филоненко3. К
«добрым офицерам» относились и те, кто пытался заигрывать с
солдатской толпой, потворствуя ее желаниям. Но были среди «добрых офицеров» и те, которые и до революции относились к солдату уважительно, не пытаясь превратить солдат в серую массу
озлобленных людей. Так или иначе, но по отношению к «добрым
офицерам» солдаты проявляли некоторую заботу и участие в их
судьбе. По словам В. Б. Шкловского, командиру их полка в первый день революции выдали «вооруженную охрану из пяти человек, чтобы чужие не обидели»4. Другие свидетели описываемых
событий рисуют первые дни после революции и вовсе близкими
к идеалу по взаимоотношениям между солдатами и офицерами.
Так, по воспоминаниям офицера Лейб-гвардии Преображенского
полка С. А. Тарнау, рядовые солдаты «были хорошо одеты, честь
офицерам отдавали исправно, службу на позиции несли, как по
старому. Никаких братаний с противником не наблюдалось»5.
1
Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. С. 317.
2
Там же.
3
Разложение армии в 1917 г. С. 47.
4
Шкловский В. Б. Сентиментальное… С. 20.
5
Тарнау С. А. С родным полком… // URL: http://www.grwar.ru/library/Tornau/
TR_023.html
212
ГЛАВА III
О такой же обстановке свидетельствовал и офицер Лейб-гвардии
Измайловского полка Н. Н. Шиллинг1. Однако вышеприведенные
цитаты относятся к гвардейским полкам2, бесповоротное разложение которых началось лишь после неудачного наступления в
июле 1917 года3.
В обычных армейских частях взаимоотношения офицеров и
солдат были все же напряженными, и любое недопонимание или
чье-то резкое слово могли привести к непоправимым последствиям. Подобная ситуация встречается в дневнике генерала
В. И. Селивачева. Описывая выступление одного из генералов,
он с недоумением замечает, что генерал Бринкен чуть не был
арестован солдатами во время своей речи, в которой он спутался в словах4. Офицерам, привыкшим к давно устоявшимся
традициям и законам, было трудно находить слова к новым для
себя темам, а их невнятные речи, поиск верных слов и неуверенность перед толпой солдат только порождали подозрительные
сомнения. Столь же неоднозначная ситуация предстает в письмах, телеграммах и докладах генералов и членов Государственной думы5. Главным камнем преткновения в отношениях между
солдатами и офицерами был вопрос о дальнейшем продолжении
войны. Несмотря на то, что в письмах некоторые солдаты активно призывали к дальнейшему ведению войны, их понимание
своих действий и их целесообразности коренным образом отличались от точки зрения властей и офицеров. Не видя успешных
результатов от кровопролитных наступлений, солдаты отказывались идти в атаку и саботировали приказы офицеров. Война,
окончательно потерявшая свой «ура-патриотический» дух, оказалась со стороны государства без должного идеологическо-
1
Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. //
1917 год в судьбах России и мира… С. 329.
2
О положении русской гвардии накануне и после Февраля 1917 г., см.: Чапкевич Е. И. Русская гвардия в Февральской революции // Вопросы истории. 2002.
№ 9. С. 3–16.
3
См.: Тихомиров А. В., Чапкевич Е. И. Русская гвардия в Первой мировой
войне // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 50.
4
Дневник генерала В. И. Селивачева // Красный архив. 1925. № 2 (9). С. 130.
5
Разложение армии в 1917 г. С. 25–26, 44–56.
213
Профессиональное и нравственное состояние солдат и офицеров ...
го обеспечения. После революции властями была предпринята
попытка по реанимации идеологической составляющей. Основной акцент был сделан на защите революционных завоеваний от
кайзеровско-консервативной Германии. На первых порах ожидаемый эффект был достигнут, но в минимальном объеме. Солдаты готовы были защищать свои права с оружием в руках от кого
угодно. Однако против немцев они решались наступать лишь после длительных разъяснений и увещеваний, но многочисленные
братания и вражеские агитационные листовки в итоге сводили к
нулю все предпринимаемые Временным правительством меры.
Солдаты больше верили не министерским заявлениям, а слухам,
разлетавшимся по армии, как искры от костра. После заявлений
П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова спровоцировавших первый кризис Временного правительства, рядовые солдаты и вовсе разуверились в искренности речей из Петрограда. Лучшие из них
готовы были теперь только на то, чтобы стоять на позициях,
полностью отказавшись от наступательной войны, худшие с оружием в руках намеревались повернуть к немцу спиной и поквитаться со всеми, кто заставлял их проливать кровь за проливы и
чужие земли. Осознавали это все: от прапорщиков до командующих фронтами. В письме командующего 5-й армией от 29 марта
1917 г. отмечалось, что «у солдат нет никого желания наступать,
но даже простое упорство в обороне и то понизилось до степени,
угрожающей исходу войны»1. Генерал В. И. Селивачев 10 марта
1917 г. с горькой безысходностью записывает в своем дневнике:
«Я глубоко убежден, что солдаты желают теперь только одного –
еды и мира, так как устали от войны, питаться же громкими фразами об “отечестве”… наш солдат не может…»2. Спустя два месяца, за 16 дней до «наступления Керенского», генерал А. Е. Гутор
в телеграмме от 30 мая 1917 г. приходит к неутешительному выводу о том, что «эта армия еще не способна наступать»3. Однако, вопреки общему мнению, наступление было спланировано
1
Разложение армии в 1917 г. С. 31.
2
Дневник генерала В. И. Селивачева // Красный архив. 1925. № 2 (9). С. 112.
3
Разложение армии в 1917 г. С. 86.
214
ГЛАВА III
осуществлено и с позором провалено1. Иными словами, весной
1917 г. отношения солдат и офицеров находились в условиях взаимного недоверия и разобщенности, что еще больше обострялось
вопросом о дельнейшем ведении войны.
И, тем не менее, эйфория первых дней революции могла заразить собой любого неопытного и легко внушаемого человека.
Как писал В. Б. Шкловский: «…Полки держались на наивно-революционной идеологии, на “Марсельезе”, красном знамени и, главное, на великой инерции столь огромного скопления людей, как
армия…»2. Солдатские массы с легкостью принимали сложные
решения и с такой же легкостью их меняли буквально на следующий день. Любой, кто вызывал в солдатской среде уважение или
потворствовал ее желаниям, мог завладеть вниманием солдат и
направить ход их мысли в любое русло. Лучшим доказательством
этого служат строки из воспоминаний Ф. А. Степуна. Известному философу и офицеру артиллерийской батареи пришлось весной 1917 г. уговаривать полк не сниматься с позиции и выполнять
приказы офицеров. Выступая перед солдатами, он обращался к
их крестьянскому прошлому и завоеванным правам и в результате добился определенного успеха3. Красноречие и умение найти
актуальные для солдат аргументы иногда определяли готовность
полка не только сражаться и умирать, но и продлевали жизни
командующих офицеров.
Однако революционный «подъем, – как справедливо заметил
генерал А. Е. Снесарев, – дело короткое, не на три года и не в окопах…»4. И вскоре фигура «внутреннего врага» воскресла в сознании солдат, а вместе с ней и общее недовольство и раздражение.
Не наблюдая военных успехов или стремления правительства к
скорейшему миру, солдаты вновь увидели за спинами офицеров
и министров тень «внутреннего врага». Более того, дополнитель-
1
О его ходе имеется весьма подробная статья С. Г. Нелиповича, см.: Нелипович С. Г. Обобщенные архивные данные об июньском наступлении 1917 года войск Юго-Западного фронта // Военно-исторический журнал. 1999. №. 2. С. 34–46.
2
Шкловский В. Б. Сентиментальное… С. 31.
3
Степун Ф. А. Бывшее и несбывшееся. С. 314–315.
4
Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева (публ. подготовили Даниленко И. С., Анфертьев И. А.) // Военно-исторический журнал. 2004. № 11. С. 53.
215
Профессиональное и нравственное состояние солдат и офицеров ...
ный деморализующий эффект оказывала и агитация большевиков во фронтовых и тыловых гарнизонах русской армии. В своих
прокламациях и листовках, преследуя вполне прагматичную цель,
они призывали солдат к совместной борьбе против «буржуев и
эксплуататоров», не повинуясь приказам офицеров. Вместе с тем
агитация большевиков попала на благодатную почву: солдаты
стремились восстановить свою «справедливость» и покарать «истинных» виновников войны. Совмещение двух потоков привело
к редкому взаимопониманию солдат как общественной группы
и партии большевиков как политической организации. Их сплочение и взаимопроникновение проходило на основе выявления
общего в положении двух сил. Большевики, как и солдаты, были
против войны, предлагали простую и ясную программу действий,
а главное, обладали образом «несправедливо гонимых», что всегда находило отклик в душах обманутых людей, какими и считали
себя солдаты. Их больше не привлекали мысли о возможном захвате новых земель, их не интересовали союзнические обязательства России, они не стремились к освобождению занятых врагом
территорий, и главное, за годы войны их мировоззрение подверглась крайней радикализации – всех сторонников войны нужно
было не просто заставить замолчать, а уничтожить, всю землю
необходимо было не только передать крестьянам, но и извести
помещиков, а вместе с ними всех буржуев и «злых» офицеров.
3.7. Офицерский корпус русской армии в условиях
революционной смуты 1917 года
П
одобное искажение массового сознания не обошло стороной и офицерский корпус русской армии. Первое, что
бросается в глаза при анализе привлеченных источников,
это поразительная концентрация упаднических чувств различных
наименований и характеристик. Их зарождение можно отнести к
тому моменту, когда русское офицерство осознало, что война принимает затяжной характер, а государство перестало выполнять
216
ГЛАВА III
свои обязательства по должному содержанию армии в условиях
военного конфликта. В дневнике поручика А. В. Орлова не раз
встречаются подобные замечания, а подводя итог всему 1915 г., автор пишет: «…Нужно сознаться, что итог вполне отрицательный.
За год отошли на огромное расстояние: страшно растрясли армию,
не нанеся серьезного удара неприятелю; растратили огромное количество всяких запасов, которых уже не в силах пополнить…
Создать армии новые хотя мы и можем по числу людей, но… это
будут, как и сейчас, только плохо вооруженные люди, а отнюдь не
солдаты»1. Свою запись от 31 декабря 1915 г. поручик заканчивает
словами: «Хочется верить, но нечему!»2. Близкую по тональности
фразу можно найти в мемуарах В. Литтауэра3. Плохое снабжение
армии, повлиявшее на настроение внутри нее, не мог не заметить и
П. Н. Краснов. В своем очерке «Памяти Императорской Русской
армии» он записывает: «Результаты затягивания войны сказались,
Русская армия стала страдать недостатком снарядов и патронов, и
по ней раздался приказ: беречь патроны… и уже никто не сомневался, что это приведет к гибели армии»4. Изменилось и отношение тыла к войне и армии. Офицеры, побывавшие в увольнении,
не узнавали некогда шумно-патриотический и внимательный к
интересам армии тыл. Штабс-капитан К. С. Попов в своих воспоминаниях писал: «Энтузиазма уже не было. Затянувшаяся война с
ее сражениями, ранеными, инвалидами, беженцами и всевозможными болезнями и ужасами давно наскучила обывателям. Мимо
раненых теперь проходили уже равнодушно»5. Тыл привык к «будничным» ужасам войны и не воспринимал ее как неминуемое зло,
которое может ворваться в каждый город и дом. Война без громких побед, приносящих долговременный успех, и роковых поражений, угрожавших всему государству, тянулась более двух лет и
не вызывала ничего кроме апатии и разочарования. П. Н. Врангель, посетивший тыловую Россию незадолго до революции, поз-
1
«Хочется верить, но нечему…» Странички из дневника Первой мировой //
Родина. 2006. № 8. С. 72.
2
Там же.
3
Литтауэр В. Русские гусары… С. 158.
4
Краснов П. Н. Воспоминания о Русской… С. 488.
5
Попов К. С. Воспоминания кавказского… С. 129.
217
Профессиональное и нравственное состояние солдат и офицеров ...
же вспоминал: «…Широкие слои населения проявляли обычную
инертность, погрязши всецело в мелких заботах повседневной
жизни»1. При этом, наряду с «усталостью от войны», тыл впадал
и в то крайнее состояние, когда «естественное и здоровое веселье
уступало место необузданным эмоциям»2. Казалось, русское общество и государство лихорадило в преддверии скорой смерти,
либо мучительно долгого перерождения. Подобная обстановка
не лучшим образом сказывалась на самочувствии армии, о чем
и записал в своем походном дневнике генерал А. И. Верховский:
«…В России идет сплошной праздник, рестораны и театры полны… Армию забыли…»3.
Однако, превозмогая осознание собственной бесполезности,
офицеры продолжали выполнять свой долг и терпеливо ждали
окончания войны. Но полное обновление, а затем и жестокое крушение всех надежд, произошло для офицеров в феврале 1917 года.
Медленно распространявшиеся слухи о свершении революции
вызвали в их среде недоверие, а иногда и откровенные насмешки4.
Причиной подобного восприятия было то, что большая часть информации поступала либо от солдат и офицеров, возвращавшихся
из отпусков, либо от противника5. А потому, не имея на руках ни
одного приказа или распоряжения, офицеры могли строить лишь
предположения о том, что «были беспорядки по поводу дорого-
1
Врангель П. Н. Записки… С. 11.
2
Реден Н. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914–
1919. М., 2006. С. 39.
3
Верховский А. И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914–1918 гг.) //
Военно-исторический журнал. 1993. № 1. С. 66. Примечательно, но подобная картина несоответствия тыловой жизни и войны наблюдалась по воспоминаниям
Э. Людендорфа и в Германии. «В Берлине мне показалось, что я попал в какой-то
другой мир, – писал германский генерал. – Слишком велик был контраст между
страшным напряжением, которое я испытывал с первых дней войны, и кипучей
жизнью столицы Германии, где повсюду преобладало стремление к развлечениям и наслаждениям. Наше тяжелое положение на фронте никого не трогало»
(см.: Людендорф Э. Мои воспоминания… С. 54).
4
См., например: Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева (публ. подготовили Даниленко И. С., Анфертьев И. А.) // Военно-исторический журнал.
2004. № 11 С. 51.
5
Там же; Дневник генерала В. И. Селивачева // Красный архив. 1925. № 2 (9).
С. 108.
218
ГЛАВА III
визны»1. Эту версию событий выдвигает и В. Литтауэр2. Но и такие слухи все же тревожили офицеров. И не случайно, узнав о якобы имевших место волнениях в столице, генерал В. И. Селивачев с
осторожностью записывает: «По-видимому, нет дыма без огня…
Что-то господь даст – ужасное переживаем время!!!»3 Беспокойство среди офицеров подмечал и еще один неизвестный
свидетель тех событий. Строки из его писем нагляднейшим образом демонстрируют весь спектр эмоционального состояния
его товарищей и сослуживцев: «Офицеры, понурые, убитые
страхом за будущее, ходили один к другому, нервничали, строили планы и тут же сами их опровергали. Я не припомню такого
тяжелого дня»4.
Когда же до офицеров донеслась весть о произошедших изменениях (в один день на них свалилась и революция, и отречение
царя, и уже сформированное Временное правительство), их реакция была крайне настороженной и полной внутренних раздумий. По словам Э. Н. Гиацинтова, для «фронтовиков и кадровых
офицеров, это было то, что называется “как снег на голову”»5. Не
меньшее удивление вызвала революция и среди офицеров Уссурийской конной дивизии, находившейся под командованием
П. Н. Врангеля6. Некоторую настороженную тишину подметил
в своих мемуарах и гвардейский офицер Ю. В. Макаров7. Однако в его интерпретации событий и их воздействия на офицеров
имеется одна небезынтересная деталь. По его мнению, отречение НиколаяII «кроме морального эффекта, никакого действия
1
Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева (публ. подготовили Дани-
ленко И. С., Анфертьев И. А.) // Военно-исторический журнал. 2004. № 11. С. 51.
2
См.: Литтауэр В. Русские гусары… С. 219.
3
Дневник генерала В. И. Селивачева // Красный архив. 1925. № 2 (9). С. 108.
4
Из офицерских писем с фронта в 1917 г. // Красный архив. 1932. № 1–2 (50–
51). С. 198.
5
Гиацинтов Э. Н. Записки белого… С. 59.
6
«Первые впечатления можно характеризовать одним словом – недоумение.
Неожиданность ошеломила всех. Офицеры… были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало, люди притихли, как будто
ожидая чего-то…», см.: Врангель П. Н. Записки… С. 23.
7
«Никто не горевал, но первые дни люди ходили как потерянные», см.: Макаров Ю. В. Служба в старой гвардии… // URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/
makarov_uv/04.html
219
Профессиональное и нравственное состояние солдат и офицеров ...
на офицеров не оказало» и опять-таки «никто не горевал»1. Генерал-лейтенант Г. М. Семенов пишет в своих воспоминаниях следующее: «Телеграфное сообщение об отречении Императора, откровенно скажу, на меня, как и на большинство окружающих, не
произвело особо глубокого впечатления»2. А в письме неизвестного офицера встречается и совершенно поразительная фраза:
«Из этой телеграммы мы уже официально узнали кто у нас министры. Среди офицеров было ликование»3. В дневнике генерала
А. И. Верховского также встречаются строки о том, что «офицерство встречает переворот сочувственно»4. Николай II в роли царя
и в качестве символа государственности был далеко не идеален,
но привычен для массового сознания офицеров. Когда же символа не стало, а роль упразднили (что, безусловно, вызвало удивление и замешательство), в сознании офицеров образовался политико-идеологический вакуум, который могло заполнить отнюдь
не Временное правительство, с его популистскими призывами, а
решительная власть и твердое осознание нависшей над государством угрозы. Тем не менее свою реакцию Г. М. Семенов объяснял влиянием «агитаторов»5. А П. Н. Врангель писал, что «ликование» было заметно лишь «в некоторых группах солдатской и
чиновничьей интеллигенции»6. Но пояснения Г. М. Семенова и
П. Н. Врангеля, на наш взгляд, не отражают всю полноту тех изменений, что произошли в армии к 1917 году. Ближе всех к этому
вопросу подступил А. А. Брусилов. В своих мемуарах он заметил,
что «к февралю 1917 г. вся армия – на одном фронте больше, на
другом меньше – была подготовлена к революции. Офицерский
корпус в это время также колебался и, в общем, был крайне недоволен положением дел»7. Сочувственное отношение к революции
1
Там же.
2
Семенов Г. М. О себе… С. 54.
3
Из офицерских писем с фронта в 1917 г. // Красный архив. 1932. № 1–2 (50–
51). С. 198.
4
Верховский А. И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914–1918 гг.) //
Военно-исторический журнал. 1993. № 4. С. 32.
5
См.: Семенов Г. М. О себе… С. 54.
6
Врангель П. Н. Записки… С. 23.
7
Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 268.
220
ГЛАВА III
со стороны русского офицерства объясняется провальным положением самодержавие, которое они наблюдала изнутри.
Однако в первые дни после получения известий из Петрограда большинство офицеров погрузились в тяжелые размышления,
и «у всех, – по воспоминаниям Н. Н. Шиллинга, – промелькнула
мысль: что же дальше будет?»1. Ощущение пугающей неизвестности давило и вызывало мрачные предчувствия. «Нас мучило множество вопросов, – писал В. Литтауэр. – Что теперь мы должны
делать? Как себя вести? Наш мир рушился на глазах, и мы не понимали, какое занимаем в нем положение»2. В эти дни некоторые
офицеры испытали глубокое отчаяние и тяжелую фрустрацию.
Поручик Р. Болеславский, описывая свое состояние в начале марта 1917 г., вспоминает: «В первые несколько дней я испытывал
чувство потерянности. Не знал куда идти, что делать, кого спрашивать и о чем»3. Для многих офицеров, верно и долго служивших России, веривших в идеалы «старой» довоенной жизни, все
произошедшее казалось нелепым фарсом4. «Свалившаяся на них
проблема была выше (их. – П. К.) понимания…»5.
И все же вести из Петрограда застали многих офицеров врасплох, а их стремительность и обилие происходящих изменений
только добавили растерянности в офицерских кругах. Более того,
привыкнув выполнять свои обязанности по давно заученному и
впитанному алгоритму действий, они вдруг оказались в новых
для себя условиях. Такая перемена равноценна тому, как если бы
человек в один миг осознал, что уже несколько дней живет в новой стране, где действуют иные законы. А ведь со многими полками так и произошло. При этом офицеры, осознававшие себя весь
предшествующий период истории как цвет русского воинства и
не смевшие оставаться вне последних изменений в государстве,
оказались просто поставленными перед фактом, что царь отрекся, а «вся» власть находится у Временного правительства. Вслед-
1
Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. //
1917 год в судьбах России и мира… С. 326.
2
Литтауэр В. Русские гусары… С. 221.
3
Болеславский Р. Путь улана… С. 94.
4
См.: Литтауэр В. Русские гусары… С. 219; Болеславский Р. Путь улана… С. 72.
5
Болеславский Р. Путь улана… С. 68.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]