Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

вано: если дипломатия, никогда не бывшая на высоте призвания, отступит или немцы, всегда так воинственно настроенные, стру­сят. Жалко если такое напряжение сил – все вхолостую…»1. Его запись полна горечи не просто о, быть может, напрасно принятых мерах, а о возможно мирном решении конфликта. То же желание войны звучит и в пророческих строках есаула А. А. Упорникова от 22 марта: «Тучи на границе снова собираются, и ведь грянет ког­да-нибудь гром на полях Восточной Пруссии»2. Но мобилизация не оказалась напрасной, и на следующий день стало понятно, что «свершилась давно ожидаемая и неизбежная катастрофа, размер и последствия которой никто и вообразить не мог»3.

Особенно чувства возрастали по мере того, как офицеры при­ближались к району боевых действий. Ведь само «сидение на

Но при проводах на войну бывали случаи, когда отдельные полки или воинские эшелоны лишались всей полноты момента. Испытав это на себе, и покидая город, в присутствии несколь­ких дам и одного священника, В. Литтауэр с горечью вспоминал: «…На долю следующих эшелонов пришлись и приветственные возгласы, и прощальные слова, и слезы»3. И если такую досаду в среде офицеров вызывал лишь сам факт неудачных проводов, то каково было состояние тех, кто был вынужден остаться в тылу и смиренно ждать своей участи. Такие офицеры не просто ждали войны и приветствовали ее начало, а спешили в ней поучаство­вать. Им казалось, что война будет непродолжительная, угрожая закончиться без их участия, от чего молодым офицерам станови­лось «просто досадно»4. Другой офицер, служивший в гвардей­ском полку, записал следующее: «Среди наших офицеров появи­лось нетерпение поскорей двинуться в бой. Считали, что нас как гвардию берегут и что война может скоро закончиться, даже без нашего участия»5. Находясь в Новочеркасске, есаул А. А. Упорни­ков с болью пишет в своих письмах: «…Здесь торчать прямо нет возможности… Одно желание – скорей бы выбраться отсюда… Мы молоды, сильны, здоровы! Зачем же мы здесь? Зачем же мы не впереди со своими родными батареями?»6. Ему, горько сокру­шаясь, но уже из Петрограда, вторит в своем дневнике поручик А. В. Орлов. 18 октября 1914 г. он записывает: «Неужели так и придется просидеть всю войну здесь, абсолютно ничего не делая!

каждым ее днем. Они были в восторге от масштабных сражений и первых лихих атак, забывая высокогуманный «Наказ…». Даже простое созерцание батальных сцен приводило молодых офицеров в восхищение, заставляя забывать все нормы предвоенной жизни. «Картина была столь завораживающе-прекрасной, – признавал­ся позже В. Литтауэр, – что ни мой мозг, ни сердце не пронзала мысль, что мы являемся свидетелями действия, когда люди убива­ют друг друга»1. Восторг от сражения, от эпического размаха про­исходящих на поле боя событий восхищал и захватывал дух офи­церов. Штабс-капитан К. С. Попов, описывая одну из атак, назвал ее «замечательно красивой»2. Подобные чувства испытывал и гене­рал-майор Б. В. Геруа: «Шло наступление каких-то наших частей, и нам сверху было видно как на ладони. (…) Освещенная приятным розовым светом заката, картина эта не говорила об ужасах вой­ны и– если бы не разрывы шрапнелей – напоминала бы маневры мирного времени. Мы чувствовали себя в положении зрителей в театре, наблюдавших представление из царской ложи бельэтажа»3. Даже опытный и повидавший войска не только на праздничных ма­неврах генерал П. Н. Краснов с воодушевлением вспоминал один из боев: «Я видел картину такой красоты, какая никогда мною не бу­дет забыта»4. Для некоторых офицеров момент сражения или ата­ки был наполнен по-настоящему высоким смыслом. Именно тогда решалось, на что способен человек: выстоять перед страхом смерти или уступить под давлением эмоционального хаоса. Вместе с тем момент боя был той максимальной, концентрической целью, для которой, по сути, росли и воспитывались офицеры. В результате в сознании офицеров сформировались специфические представле­ния об эстетике боя, а война воспринималась как нечто «красивое», даже «привлекательное»5.