Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

метрах на север и за 10 лет до этого, в городе Бела Седлецкой гу­бернии служил и А. И. Деникин. Третьим офицером, проведшим часть своей службы в польских городах, был К. Г. Маннергейм. Их описание польско-русских взаимоотношений ничем особым не отличается. Все авторы, несмотря на дальнейшую разницу судеб и взглядов, единодушно отмечают, что между русскими солдата­ми и поляками существовало определенное отчуждение; как за­мечает Ю. В. Макаров, русские и поляки «держались особняком, но отношения были если не дружелюбные, то корректные»1. В неко­тором смысле интерес может представлять характеристика, данная К. Г. Маннергеймом. Он в частности пишет следующее: «Как финн и убежденный противник политики русификации, я думал, что по­нимаю чувства поляков и их точку зрения на те вопросы, которые можно было считать взрывоопасными. Несмотря на это, поляки от­носились ко мне с предубеждением»2. В последних словах заметна если и не затаенная обида, то недопонимание, которое испытал автор воспоминаний, повстречавшись с настороженностью поля­ков. И тем не менее, как выше уже отмечалось, поляки являлись в русской армии одной из самых многочисленных националь­ностей, и вследствие этого, а также того, что между поляками и русскими существовали вообще весьма прохладные отношения, проблема пребывания поляков внутри русской армии приоб­ретает особую актуальность. В первую очередь, чтобы свести к минимуму риск дезертирства и уменьшить связь новобранца с малой родиной, власти направляли поляков служить в Централь­ную Россию, на Север, Дальний Восток или на Кавказ. В результа­те поляк-солдат, служивший на территории Царства Польского, был большой редкостью. Вместе с этим государство всячески и по-разному препятствовало полякам в их стремлении продол­жить свою военную карьеру. Например, по словам А. И. Деники­на, полякам воспрещалось занимать должности полкового штаба, они не имели права поступления в академию генерального штаба

ва получать любое офицерское звание вплоть до третьего поко­ления и не допускались во флот. Единственным выходом, как и в случае с поляками, была смена вероисповедания, что было крайне редким явлением в замкнутых еврейских общинах. Кроме того, евреи не освобождались от обычной солдатской службы. В 1912 г. лиц еврейской национальности среди нижних чинов было более 3% (50 237 человек). Но, несмотря на столь малый показатель, они занимали среди других национальностей четвертое место1, и это вопреки жестким общественным стереотипам и частым погро­мам еврейских кварталов. Однако сама категория «националь­ность» для русского делопроизводства начала XX в. была новой и непривычной. До 1912 г. в военно-статистических списках по­добная графа отсутствовала, а во всех документах фиксировалось вероисповедание солдат или офицеров. Данная чисто бюрократи­ческая специфика позволяет иногда утверждать, что дискримина­ции подвергались не поляки, евреи или другие национальности, а лица, исповедовавшие иудаизм, протестантизм или католицизм, то есть внимание обращалось не на национальную, а на конфессио­нальную принадлежность людей. Однако язык министерско-чи­новничьей бюрократии был во многом не равнозначен тому язы­ку, на котором говорило и мыслило не только русское офицерство, но подавляющее большинство простого народа. В своих мемуарах офицеры разных уровней апеллируют именно к национальным категориям. Для них существовали евреи, поляки, немцы и фин­ны, а не иудеи, католики или протестанты. Это происходило в силу того, что в мировоззрении офицеров в большей степени пре­обладала рациональная, нежели религиозная часть. В результате для офицеров больший смысл приобретала именно национальная принадлежность солдат и сослуживцев, чем их конфессиональные различия и предпочтения. Для рядовых же солдат вопрос соот­ношения и доминирования вероисповедания или национальности решался более просто. В сознании большинства солдат, набирае­мых из крестьянской среды, все иностранцы в обязательном по­рядке должны были исповедовать иную, не христианскую веру. Об этом говорит следующий эпизод: в начале Первой мировой

нов стали получать «черные списки» неблагонадежных офицеров, чей путь далее по карьерной лестнице настоятельно рекомендо­валось остановить. Несмотря на подобную подозрительность, офицеры продолжали оставаться приверженцами монархических идей и противниками коренной ломки существующего строя. Их верность монархическому строю основывалась на эмоциональ­ном начале и многолетней привычке. Как писал Ю. В. Макаров, «…подавляющее большинство кадрового офицерства были мо­нархисты. Быть монархистом нас никто не учил и о преимуще­ствах монархического строя над республиканским нам никто из начальства никогда не говорил. Касаться этого вопроса началь­ство попросту боялось. Монархистами мы были по традиции и по инерции»1. Иными словами, логичных и рациональных объяс­нений истинности существующего политического порядка офи­церы не получали и получить не могли. Однако и сами офицеры были не готовы к тому, чтобы определиться со своими полити­ческими пристрастиями или критически оценить царскую власть. Уже после Первой мировой войны, революционных потрясений и жизни в эмиграции они осознали, что оказались попросту непод­готовленными к политической свободе и резкой смене существо­вавшего строя. Спустя годы после Февраля 1917 г. А. И. Деникин писал: «“Армия – вне политики” – эта верная по существу фор­мула исключает ведь только активную политику, но не должна обезоруживать людей, поставленных во главе мятущегося “наро­да в шинелях”, лишая их элементарных познаний для уразумения свершающегося»2. Но до войны офицеры писали несколько иные строки. Так, А. Н. Апухтин, офицер, прошедший Русско-японскую войну, писал в одной из своих статей, что офицер «не только не должен присоединяться лично к какой-либо политической пар­тии, но как начальник своих солдат не должен даже высказывать своих симпатий и антипатий тем или иным легальным партиям»3.