Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

го полка был «одет плохо, у половины людей еще зимние черные рубашки… много рваных сапог, некоторые их вовсе не имеют и ходят в лаптях»1. Подобное положение не осталось без внима­ния, и в том же приказе командиру и заведующему хозяйством рекомендовалось немедленно «проявить большую заботливость о преданном полку егерском эскадроне и одеть его надлежащим образом»2. Таким образом, залогом нормального вещевого и продовольственного снабжения солдат были активность, ответ­ственность и хозяйская хватка старших по званию. Вместе с тем к 1916 г. дали о себе знать и первые результаты государственной политики по наращиванию производственных мощностей в целях обеспечения армии всем необходимым. И на некоторых участках Восточного фронта русская армия получала в достаточном ко­личестве снарядов и провизии. В воспоминаниях Ф. А. Степуна встречаются строки о том, что снарядов «было больше, чем когда бы то ни было раньше, и голода или хотя бы длительного недо­статка в питании ни люди, ни лошади не испытывали»3. Генерал А. А. Брусилов в большей степени обращает внимание на техниче­ское обеспечение армии. По его словам, «стали… прибывать вин­товки, правда, различных систем, но с достаточным количеством патронов; артиллерийские снаряды, по преимуществу легкой ар­тиллерии, стали также отпускать в большом количестве, приба­вили число пулеметов»4. Однако, как следует из того же приказа генерала Н. Г. Володченко и из ранее процитированных писем сол­дат, снабжение армии в 1916 г. не везде являло собой идеальную картину. Усилиями властей, интендантов и офицеров продоволь­ственное, вещевое и военно-техническое снабжение полков и ча­стей армии могло местами оставаться на должном уровне, но, как правило, офицеры в большей степени беспокоились о собствен­ных нуждах, а государственный чиновничье-бюрократический ап­парат не всегда работал как отлаженный механизм, избавленный от западающих шестеренок.

по истечении некоторого времени, перестала быть символом по­зора и трусости. Кроме того, начиная с 1915 г. дали о себе знать и другие, более опасные формы девиантного поведения: братание, дезертирство и умышленное членовредительство развивались по мере того, как война все дольше затягивалась, приобретая в сознании солдат все более абсурдный характер. Сдача в плен, де­зертирство и самострельство уже не вызывали в сознании солдат однозначного осуждения. Братание с вчерашним противником, распитие с ним алкогольных напитков и нарушение приказа так­же не смущали солдат, как не смущало их и мародерство. В ито­ге процесс депрофессионализации русской армии, начавшийся зимой 1914 г., достиг своего апогея и привел к закономерному результату – разложению армии. При этом существенную роль в деформации профессионализма рядового состава русской ар­мии сыграл массовый призыв людей, не приспособленных к ар­мии и не желавших нести воинскую повинность в действующей армии. Они не имели ни стимула, ни гражданской потребности в сознательном выполнении воинского долга. Вследствие этого, в армейском коллективе с еще большей скоростью и глубиной стали укореняться различные формы девиантного поведения. Но обвинять в их появлении только солдат и офицеров неспра­ведливо. Их депрофессионализация стала лишь результатом тех мер, которые принимались властями во имя выполнения союз­нического долга и ради достижения политико-экономических целей. Более того, развитие девиаций профессионального толка в сознании армейского коллектива и их поведенческое выраже­ние стали существенным подспорьем в теории и тактике борьбы большевиков за власть. Однако их политический триумф и про­фессиональная дискредитация русской армии были тесно связа­ны с постепенной девиантализацией нравственно-психологиче­ских установок в сознании солдат и офицеров.