Русская армия в Первой мировой войне историко-антропологический аспект. Монография

как выполнение очередной повинности в пользу уже своего «ца­ря-батюшки». Для них в личности царя сводилось все воедино. Он был не просто «царем-заступником», обязанным не давать своих крестьян в обиду и защищать веру, но и символом роди­ны и тех устоев, за которые им и приходилось проливать кровь. Более того, самодержец был фигурой, обладавшей в глазах части народа сакральными чертами, внушавшими трепет и благогове­ние в периоды наивысшего эмоционального восторга: будь то коленопреклоненная демонстрация перед Зимним дворцом или же взрывы патриотизма при посещении царем армии в начале войны. Появление Николая II на фронте служило подтверждени­ем его статуса как «вождя армии» и всего народа. Его поездки на театр военных действий вызывали в рядах фронтовиков непод­дельную радость и надежды на улучшение своего положения. По словам А. Пирейко, солдаты буквально жаждали лицезреть свое­го монарха, несмотря на ежедневную муштру, устроенную в честь его приезда1. Но в большинстве случаев царь и его родственники оставались безучастны и равнодушны к проблемам и страданиям солдат. Они приезжали на фронт, «как будто исполняя скучную повинность»2, а сознание солдат требовало вербального контакта со своим «царем-батюшкой». Им хотелось выговориться, пове­дать о своих горестях именно царю, так как в народном сознании жила мировоззренческая установка, ориентированная на то, что стоит рассказать обо всем на «самом верху» – и все переменится к лучшему. И конечно, солдатам было просто приятно внимание со стороны высших чинов, проявлявших путь малое, но все же уча­стие в их судьбе и жизни. К тому же появление царя и его окруже­ния в действующей армии вносило хоть какое-то разнообразие в серые армейские будни.

проникшей во все высшие эшелоны власти и в командование ар­мии. В связи с этим необходимо отметить и то, какую необычай­ную силу и неизменное постоянство имели в солдатской среде са­мые разнообразные слухи. В данном параграфе некоторые из них уже были упомянуты, например, слухи о наделении солдат-фрон­товиков землей, о скором заключении мира и об измене в царской семье. Власть слухов над сознанием солдат может быть объяснена тем, что именно в крестьянской среде (из которой практически и комплектовался рядовой состав армии) явление слухов было наиболее распространено и имело особую силу как часть устной традиции по передачи информации. Она же включала в себя такие обязательные элементы, как абсолютная «достоверность» слухов, несмотря на их гипертрофированное содержание и некоторую недосказанность, пересказ от третьего лица и тематическую кон­центрацию вокруг наиболее актуальных и сложных вопросов, раз­решаемых с небывалой простотой. Более того, содержание слухов является одним из самых ярких показателей того, на что надея­лись и чего опасались солдаты, а детальное изучение данного яв­ления поможет раскрыть новые стороны сознания комбатантов.

зультатов, которые будут достигнуты в случае успешного оконча­ния войны. В итоге многие из солдат вряд ли понимали истинную причину войны: «Только с чего та война, не пойму?» – задавались они одним и тем же вопросом1. Редкий новобранец, по словам А. А. Брусилова и К. С. Попова, мог четко объяснить причины и цели войны2. Простому человеку было не понятно, зачем вступать в войну, если враг не топчет родную землю, а следовательно, и прямой угрозы для его семьи и страны нет. Массовому сознанию требовалось разъяснение, каким образом между собой связаны убийство в Сараево и вступление родины в очередную тяжелую войну. Пропагандистской же формулы «За Святую Русь и братьев славян» явно было мало, тем более, когда среди врагов оказались «предатели-болгары», а в рядах австро-венгерской армии – мно­жество других славянских народов, исповедовавших христианство. И вставал вполне справедливый вопрос: «Зачем воевать?», на кото­рый простой человек ответить не мог. И как следствие этого, если война и не становилась полностью бессмысленной, то теряла не­обходимое для победы значение войны народной и справедливой. А такая война неизбежно должна была стать войной на истощение и испытанием, как для государства, так и для народа. Поэтому че­ловек, шедший на войну, руководствовался в большинстве случа­ев не эмоционально-патриотическим желанием защитить родину, а более простым пониманием войны и менее высокими мотивами.