Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Психология человеческой жизни. Учебное пособие для вузов и ссузов
.pdf
были патроны. Они и начали рваться. Они рвутся,
рвутся, а нам, действительно, не поднять головы. Мы
в землю лицо зарывали, пока все это не кончилось.
Пока все не перервалось, мы все лежали, а руки и
ноги так затекли...
Помню хату, налет наших самолетов, немцы со-
бирают коней, им надо было ехать
. Немцы сидели в
углу хаты, а мы у печки. Мы — это я, мама и сестра.
Еще хозяйка там была. Полог такой был у печки.
Бомбы упали и стало видно небо, немцев не стало, а
сестра моя сделалась глухой. Она побежала куда-то
в сарай, мы ее догоняли, утешали. Потом немцы
нас
опять гнали всех. Мы назвались колонисты. Копали
окопы для них, дороги чистили. Сестре было тринадцать лет, она тоже копала, так мама свое задание
выкопает и ее, а старшая сестра уже сама все выполняла. Я на кухне всякие черные работы делала.
Мы жили так — нары на тридцать человек в
хате, в
два яруса. Мы были наверху, там и тиф перенесли.
Немцы нас никуда тогда не гнали, мама говорила, что
это — простуда. Они боялись тифа. Старшую сестру
возили в госпиталь, хорошо, что в это время нас никуда не гнали, и она вернулась к нам после тифа.
Короче, гоняли нас
в беженцы не раз, пожитки
свои брали... Самое мое последнее стихотворение,
самое последнее, я потом почему-то не могла писать, — «Люблю осеннюю пору». Это моя любимая
пора года — осень. Я люблю ее и есть такое стихотворение.
Люблю осеннюю пору,
Ее печальную красу,
И кленов золотистых блеск,
И водной глади тихий всплеск.
Люблю я журавлиный клин,
До слез в глазах слежу за ним,
И мысленно прощаясь с ним,
Я добрый путь желаю им.
Бабье лето я люблю,
231
Погожий день и непогоду,
И разморенную теплом
Багрово-красную рябину,
Люблю холодный взгляд луны,
И шорох высохшей травы,
И шум берез и тишину прибрежных кос,
Люблю и свод осенних серых туч,
И робкий солнца луч,
И крики дружных стай ворон —
Предвестники метелей и холодов,
Люблю я первых льдинок блеск
хрустальный, звонкий треск,
И их
И первый белый-белый снег,
И чистый четкий на нем след.
Пас осень щедро наградила —
Детей двоих нам подарила.
И муж отмечен сентябрем,
Я ж с внучкой — первым октябрем,
И зять Валера — октябрем,
И внучек Павел — ноябрем.
Богата осень, как судьба,
Прекрасна осень, как душа,
Печальна осень, как беда,
Любима осень, как краса.
Это я помню наизусть. О каждой поре года написала, у меня есть маленькие четверостишия. Но я не
помню. Есть еще такое, я думала, что до конца своих
дней буду его писать — это зодиакальный круг. Оно
сестре очень нравилось. Начало такое:
Путь солнышка в созвездье Зодиака
Законам подчиняется своим.
Путь человека на земле извечно
Никак не назовешь простым.
То Бог нам даст, а то отнимет
За наши тяжкие грехи.
И то нам радость посылает,
То горе скатит с высоты...
232
Потом там, я уже не точно помню, там такие слова
есть:
Год Тигра, Зайца и Дракона родных и близких унесли,
Вползла Змея в страницы летописной книги,
И канул в Лету год Змеи...
Я в этот год попала в больницу и пошла на пенсию. На мою сестру в год Змеи свалилось много горя,
пришлось ей в Боровлянах быть (онкологическая
больница).
Просьбы жаркие ее услышал наш Всевышний...
Мне надо было сказать в стихах, как она навещала
Петю в Боровлянах, но я не помню эти
слова из стихотворения. Там и про Петю есть: «Живи века», но
я сейчас не помню... Каждый год чем-то отмечался.
Дочка вышла замуж. Она сама Свинья и в год Свиньи
вышла замуж. Сын женился, он сам — Лошадь и жена
его — Лошадка, рыжая, огненная лошадь. Внучка родилась, она тоже
Лошадка — белая лошадка. Ей тоже
есть несколько слов: «Пусть будет счастлива лошадка, пусть белая лошадка мчится, силы ей даря...»
Как-то так, но сейчас не помню.
И потом год Петуха, когда наш Советский Союз
разорился. «Корчит рожи обезьяна, хохочет весело
она, что до растленья, разоренья страну большую довела». Есть
и про ваучеры и про эти деньги новые —
белки, волки, лоси, что появились. Но я текст весь
не помню. Я его довела до смерти мужа. Он умер в
год Крысы. Я написала: «Писать я не хочу, закончу
летопись свою...»
После его смерти ничего у меня не появилось. Да,
больше ничего
нет.
Такие строчки есть стихотворные, они были опубликованы в районной газете, людям понравилось.
Там район то ликвидировали, то снова восстанавливали, сейчас снова восстановили. Это Могилевщина,
сейчас он снова район. О чем я хотела говорить...
233
«Угол сада». Это о тех, кто сидел в тюрьме во время
войны.
Мама сидела. Помню, приехали немцы, а мы были
у тети. Приехали на грузовике, остановились, так, недалеко остановились, идут, и вместе с ними полицаи.
Они ехали из другой деревни, где уже взяли людей, и
тут арестовывать идут. Дуню
Зубачиху — жену председателя сельского совета — забрали и маму. Мы с
сестрой, помню, бежали через огороды, а маму повели немцы и полицаи. Мы плакали, кричали: «Мама».
Она дошла до дороги, помню, немец остановил ее и
стал в нас стрелять. Я из-за слез не помню, куда он
стрелял, — в воздух
или по нам целился, но он стре-
лял.
Стрелял фашист по мне и по тебе... Мой муж был
сыном женщины, которую перед войной послали в
Западную Беларусь работать; она работала в секретном отделе райкома партии. Тоже интересная судьба.
Он был ребенком во время войны, ему было шесть
лет; однажды
немец взял ухват, знаете, им горшки в
печь ставят, и поднимал его этим ухватом за голову.
Ему было шесть лет.
Стрелял фашист по мне, тебя за жабры поднимал,
как рыбу... как будто хотел утвердиться в себе перед
ребенком... Это — стих. Я помнила его хорошо, сейчас не могу вспомнить. Угол сада
— там расстрели-
вали.
Маму забрали в райцентр, и мы бегали каждый
день — это девять километров. Ее выпустили благодаря людям: там комендант был неплохой, Ира — переводчица — тоже была неплохая. Как мы рыдали и
просили, чтобы выпустили мать! Ее выпустили, но не
разрешили жить в деревне. Мы должны были жить
в
районном центре, и за ней следили постоянно — днем
и ночью. Я ходила всегда с ней за руку. Я думала,
что, если я буду рядом, с ней ничего не случится.
Полицаи всегда сопровождали. А жили мы у хозяйки,
у которой жили до войны. Дом был такой небольшой,
234
два входа, дом МТС. За стенкой жила очень злая женщина Божуха. Ее муж работал в управе немецкой, а
сад был недалеко от нас. Расстреливали рано утром,
когда солнце всходило и были слышны выстрелы
в доме, и эта Божуха стучала в стенку и кричала:
«Недобитая гадина, слушай, твоих стреляют». А
ее
дети — Сережа и Лена — нашего возраста. Мы с ними
дружили, вместе играли в классики, вместе прятались от полицаев в липках, когда уже нельзя было
быть на улице после комендантского часа. Мы в этих
липках прятались и играли там.
Последние строчки стихотворения имели такой
смысл: когда мы туда приезжали, ходили
на то место,
где расстреливали, и мама всегда клала цветы. Это
были две ямы, их потом сравняли и место то даже без
холма. Мама всегда нарвет цветов и положит их на
то место, потом уже у нее в огороде были цветы, она
их там рвала. Теперь на месте, где расстреливали,
дорога прошла и строят дома. Какая-то у меня была
строчка? «Ни креста, ни обелиска, ни камня нет, улица прошла, растет редиска, куры ходят...» Короче, с
упреком каким-то написано, что такие памятные места никак не отмечены. Сколько там людей погибло?!
Они, может быть, не сыграли роли в истории
, не
были героями, но все они были люди, которым надо
было поклониться.
Я помнила все свои стихи, а сейчас что-то у меня
с памятью. Я спать ложилась и перебирала эти строчки, перегоняла стихи, а теперь после смерти мужа я
почти забыла их, как-то не хочется ничего писать,
а
надо бы.
Надо бы об Оле написать. Конечно. О старшей сестре у меня есть целая поэма «Сказ о сестре Розе».
Такая военная ее молодость. Она до войны окончила
семь классов, а во время войны не училась, работала
в какой-то скарпеточной, вязала носки, что ли. Это
уже после того
, как маму посадили, а потом выпусти-
ли. Там работали девчата, какие-то марки получали,
235
надо было на что-то жить... Она стала расцветать, стала просто красавицей в пятнадцать-шестнадцать лет.
Гоняли нас в беженцы, ее чуть в Германию не угнали.
Ей приходилось на себя всякое тряпье одевать, чтобы
скрывать красоту. Шмотки всякие, валенки оденет и
сядет там, где старушки сидят. Когда нас в беженцы
гоняли, то выгонят на дорогу и мы должны были сидеть и ждать, пока все соберутся, пока всех немцы
выгонят. Мы сидим и ждем. Немцы молодых отбирали
и в Германию, а она к старушкам садилась, таким образом и сохранилась, но пришлось пережить много.
У нее на пятке мозоль образовалась,
так она ее специально разрезала, чтобы рана не заживала. Немцы
боялись, покажешь такую рану, они и отстанут. Они
боялись заразы, а мы все в заразе были — короста,
чесотка все пальцы изъела. Швы на всю жизнь сохранились. Это — страшное бедствие. Вши еще, лежишь,
бывало, на кровати, а мы спали втроем
— мама, я и
сестра. Старшая сестра спала где-то в другом месте.
Я не сплю, бывало, и начинаю рукой по одеялу водить
и вшей ловить. Так их много было. Господи, почему их
так много было тогда? Люди уже не стеснялись этого.
Вши были и в волосах, и в одежде...
О
Розе. У нее интересная и тяжелая судьба. Ну
как интересная? Тяжелая и интересная. Она влюбилась в лейтенанта, переписывалась с ним, потом вышла замуж не за него, после войны его разыскала
(никто в семье этого не знал), уехала в тот город, где
он жил... Она развелась с мужем... У
него уже была
семья, дети. Она его любила всю жизнь, а он... Сын
у нее...
У меня нет никакой системы в стихах, ничего
нет... Нет и каких-то особых жизненных правил. Мне
мало попадалось в жизни счастливых пар. Есть одна
пара, счастливая. Она его всю жизнь называла счастье мое, а
он ее — Верочка. Верочке уже было далеко за шестьдесят, так соседи по даче все думали, что
он Верочкой внучку зовет, а это была Вера Ивановна.
236
Вот у меня стихи «Зодиакальный круг», там есть
строчки о том, как она переживала, когда Виктор
Давыдович умер. Это был год Петуха, мы были на
даче, когда эта весть пришла. В стихах есть такие
строчки: «Пропел Петух осенним хмурым днем, принес он весть печальную, как гром. Она в сердцах го
-
рем страшным разлилась...» Не помню точно все слова.
Он был офицер, военный, войну прошел. Как он
Веру Ивановну любил! Она прочла эти мои стихи и
отпечатала мне на машинке, у нее машинка есть.
Я обычно беру с собой эту тетрадь, но сейчас ее
нет со мной, а так ничего
в голову не идет.
Чтобы писать, нужно особое состояние души. Это
надо, чтобы мыслей не было, чтобы было душевное
равновесие, тогда что-то можно написать, а так постоянно отвлекаешься.
Самочувствие? Я до болезни (а заболела я на
даче — соседи спасали, спасибо им) думала, что
все могу. Заболела я сердцем. А
так все могу и все
умею — вскопаю, дом покрашу, картошку из подвала
вытяну, сама посажу, от жуков спасу. Я на себя надеялась, все умею: гвозди забивать, сверлить...
А вот после болезни, когда мне сказали, что я располагаю только одним днем и поэтому то нельзя и то
нельзя, у
меня никакой уверенности не стало. Дача
уже — не вскопаю. Боюсь. Тяжелое поднимать — боюсь, по лестнице ходить — боюсь. За автобусом бегать уже не приходится, я стала как птица без крыльев. Не знаю, что мне отпущено.
Сегодня вот хожу по улице и все сестру вспоми-
наю: «Сестрица ты моя, что
же ты ушла, так тепло,
так красиво, ты не дождалась тепла...»
Вот Петя молодец, он говорит, что надо цель ставить. Какая цель, когда тебе столько лет, если бы
было пятьдесят хотя бы, а теперь-то что... Вот он музыкой стал заниматься, романсы разучивает, что-то
лирическое...
237
У меня не было какой-то особой мечты, так кое-
что было, а высокой мечты не было...
Я мечтала об архитектуре, даже после первого
курса истфака хотела переводиться. Это были мысли, мечты, хотя надо мной подтрунивали. Я в математике слаба, а там нужна была математика, с черчением, думала
, справлюсь, рисовать любила... Потом
мечта была... я чувствовала эту свою ущербность...
Перед войной взяла первую свою книжку в библиотеке «Сказку о мертвой царевне», она сгорела вместе
с домом. Я не успела поменять, я только записалась
в библиотеку и стала брать книги, а после войны мне
нравилось читать, знать о
художниках, о композиторах. Я читала, выписывала что-то, но без системы,
наверное, это была моя мечта... Художником я бы не
стала, хотя любила рисовать, а вот архитектура мне
нравилась. Я любила строить в детстве будки, сестры
это так не любили, а я любила. Построю из дощечек,
сделаю там мебель и
сижу. Мне это очень нравилось,
нравилось это состояние. Это только мечта, а о чем
мечтать — все такое приземленное.
Моя жизнь от меня не зависит. Она текла как-то
сама по себе, по воле волн. Моя жизнь от меня мало
зависела, я больше служила кому-то, чем сама действовала.
Мое
самое большое огорчение и самая большая
радость в жизни — мои дети.
Я терзала себя всю жизнь без конца, всегда както была в себе разочарована. Вот и на работе, я считалась хорошей учительницей. Уроки открытые давала, наград сколько, я спокойная. Но я всегда думала, что знаю мало, что
я — человек ограниченный.
Были разочарования в жизни, в личной жизни тоже...
В людях у меня разочарований не было. У меня подруги верные были и есть. Вот и Вера Ивановна, хотя
и старше меня, но называет меня по имени и отчеству. Еще у меня две верные подруги есть, я
с ними
обо всем могу говорить. Вот Дагмара Леонидовна, мы
238
с ней всегда рады слушать друг друга, а большего, я
считаю, не надо. Поздравляем друг друга с праздниками. Очень далеко сейчас живем — видеться трудно,
перезваниваемся. Елена Петровна у меня есть, так
она моложе меня, еще работает, несколько уроков
ведет. Я ей позвоню, так она всегда говорит: «Я вам
перезвоню». Теперь
ведь телефон по минутам оплачивается, а для меня это экономия. Она материально
неплохо живет. Говорим по часу, а то и больше. Она
всегда говорит: спасибо вам, дорогой мой человек,
что вы есть. Я ей тоже спасибо говорю, что не забывает меня. Она мне все про дочку рассказывает,
она
у нее в университет поступила, учится на первом
курсе, делится с ней всем, а она мне рассказывает.
Это очень хорошо, когда ребенок всем делится, когда девочка все рассказывает. А муж у нее — ливанец, она о своих племянниках — ливанцах — тоже
рассказывает. Они учатся, один — в медицинском, а
другой — в политехническом
. Рассказывает, как они
приходят, как она их кормит, как они учатся. Она ко
мне приезжала как-то. Работает, поэтому времени
немного, семья основное время отнимает. Муж ее содержит неплохо, дети внимательные.
Когда у меня бессонница, я вспоминаю хорошие
события. Начиталась книг о том, что надо хорошее
вспоминать... Вспоминаю детство,
речку Проню, луг
наш большой весь в цветах — ромашки, колокольчики. Такое разнотравье, букеты какие до войны были!
Их я представляю. Тмин люди рвали и теперь рвут.
Этот луг пытаюсь вспомнить, а так... работа... Она
была какая-то ответственная, терзающая меня...
В погреб мне хотелось. Были моменты, когда мне
хотелось в
тюрьму. Вот взяли бы меня в тюрьму, чтобы я выполняла только то, что требуется, чтобы мне
не надо было думать, чтобы не висели надо мной эти
бесконечные политзанятия, открытые уроки. Но это
уже был перехлест в работе, работала самоотверженно и как-то всегда на первом месте была рабо-
239
та. Я забывала дом, семью, детей, когда приходила в
школу. Все мои печали и горести оставались позади.
Самое страшное в жизни, конечно, война и все,
что с ней связано.
История страны отразилась на моей жизни. Я теперь себя вообще ничтожеством каким-то считаю.
Отразилась история... Я вот на пенсию уходила
, у
меня она была 132 рубля. Это была большая и хорошая пенсия.
Казалось, что я и на юг съезжу. Не летом, мне
летом нельзя — сердце всю жизнь больное, ревматизм — активная фаза всю жизнь сопровождала.
Думала, что осенью съезжу, посмотрю Черное море,
Кавказ или Крым. Ну а потом как пошла
перестройка,
так все кануло куда-то... Я жалею, что так произошло, ничуть не приветствую изменения, произошедшие в стране. Наоборот... Мы часто с Петей спорим...
У меня своя точка зрения, у него — своя. Он мне книгу дал одну читать: «Ледоход», о войне. Я не могу ее
читать. Тухачевского сравнивают
с ордами татар. Ну
разве можно сравнить. Дочка еще говорит, чтобы я
прочитала хотя бы с пятого на десятое, но я не могу
читать этот текст, это — фальсификация.
Я сегодня о ком не начну думать, все — мертвые.
О сестре старшей думала много. К смерти младшей
сестры я была больше подготовлена.
Думаю о детях.
Я боюсь одиночества, но пытаюсь его преодолевать. Никогда не жила одна, а теперь одна в этом
доме, в двухкомнатной квартире. Мы жили вместе три
семьи — мы с мужем, дочка с мужем и детьми, сын с
семьей. Всегда были рядом внуки, дети. Одиночество
и болезни. Боюсь быть обузой
кому-то. Мне встречались в жизни люди, которых я могу назвать учителями. Вот первый директор. Я сама попросила самую
далекую школу, и действительно, эта школа стояла
среди леса, там еще и больница была. Я с этим директором работала один год, но он много для меня
значил. Потом
он ушел из школы, окончил аспиранту-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]