Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Психология и методология

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 1314 / 3214 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 > Следующая >>>

Уровень социума

ны и придала самобытность пути, на котором русской мыслью были прочерчены идеи, обогатившие мировую науку» (там же, с. 29).

Патриотический настрой российских ученых часто заставлял их забывать о своих личных интересах, таких, например, как забота о приоритете, а подчас выражался в альтруистическом поведении, не имевшем аналогов в мировой науке. Выразительный пример тако го поведения приводит В.П. Карцев. Для исследования животного электричества француз Л. Гальвани пользовался лягушачьими лап ками, англичанин Г. Кавендиш — услугами своего слуги, а русский ученый В.В. Петров срезал кожу с собственных пальцев (Карцев,

1984). Слово же «служащий», которым советские интеллигенты оп ределяли свое социальное происхождение во всевозможных анкетах, по всей видимости, не было случайным порождением бюрократиче ского лексикона. В его звучании можно найти аналогии не только с понятием «служилый люд», но и уловить отголоски культа служе ния обществу, характерного для российской интеллигенции и дове денного до крайности советской идеологией.

Стремление служить обществу традиционно усиливалось месси анским самосознанием, характерным для России вообще и для россий ской интеллигенции в особенности. Вообще мессианские настроения весьма свойственны ученым, и не только российским. Например, Л. Куби, обобщая свой психотерапевтический опыт, пришел к выво ду о том, что «ученым, особенно молодым, часто присуща уверенность в том, что их теории перевернут мир. За этой скрытой мегаломанией стоят не только амбиции молодого исследователя, но и его мечты о всесилии, зародившиеся в раннем детстве» (Kubie, 1960, р. 265). В российской науке в силу доминировавших в ней настроений подоб ный индивидуалистический мессианизм (Я переверну мир) приобре тал коллективистские формы, превращаясь, соответственно, в месси анизм коллективистский. Ярким выражением синтеза коллективизма и мессианизма служили, например, представления о предназначении советской науки, высшая цель которой виделась не в решении быто вых проблем, а в «великом преобразовании природы и общества».

Коллективизм и культ служения обществу привели к тому, что одна из главных психологических предпосылок научного тру да — мотивация достижения — приобрела в российской науке су щественную специфику. Если на Западе большинству ученых была свойственна мотивация индивидуального достижения как потреб ность добиться личного успеха, то в нашей науке преобладала мотивация коллективного достижения, потребность сделать нечто

131

Психология методологии

значимое, но не для себя лично, а для страны, внести весомый вклад в «общее дело»52.

Еще одной психологической основой российской науки стал ин теллектуализм как базовая характеристика отечественной культу ры. Интеллектуализм проявлялся в том, что умственный труд до не давнего времени считался в нашей стране престижным сам по себе, вне зависимости от величины вознаграждения и значимости созда ваемого продукта. Декларировалась самоценность научного мышле ния, сформировался своеобразный культ эстетики, «красоты» мыс ли, чрезвычайной популярностью пользовались такие люди, как М.К. Мамардашвили, для которых мышление было образом жизни. Этот интеллектуализм, вообще характерный для российского об щества или, по крайней мере, для его образованной части, был осо бенно выражен в российской науке в силу того, что главная носи тельница интеллектуализма — интеллигенция — была предельно сконцентрирована в науке, а не рассредоточена по различным сфе рам интеллектуальной деятельности, как в других странах. В доре волюционной России «почвой для оседания кочевой российской ин теллигенции... была наука» (Федотов, 1990, с. 439), предоставляя ей, всегда находившейся между «молотом власти и наковальней наро да» (там же, с. 434), своеобразное «убежище». В советские годы на ука также предоставляла интеллигенции «убежище и защиту от буйства и насилия российской и социальной жизни» (Mirskaya, 1995, р. 559). А поскольку это «буйство» продолжается и поныне, отечественная интеллигенция попрежнему вынуждена использо вать науку как «убежище», как психологическую нишу, защищен ную непреходящими ценностями.

Естественно, анализ особенностей российской науки порожда ет вполне закономерный вопрос: позитивно или негативно отрази лась на ней специфика российского национального характера, а психологические особенности российских ученых — на ее резуль тативности? Ответ на этот вопрос неоднозначен: влияние россий

Следует отметить, что эту установку мы стремились передать, точнее, навязать сво им собратьям по «социалистическуому лагерю» и подчас преуспевали в этом. На пример, венгерский исследователь науки К. Варга писал в середине 70х годов: «Цен ностная ориентация коллектива на мотив достижения является более важным фак тором успешного выполнения научноисследовательской темы, чем та же ориента ция на уровне системы мотивации отдельной личности» (по: Карцев, 1984, с. 68).

132

Уровень социума

ского менталитета на отечественную науку столь же противоречи во, сколь и сам менталитет.

Противоречивы и оценки данного влияния. Согласно одной пози ции, нет ничего более способствующего научному познанию, чем рос сийский национальный характер. Например, потому, что «наше ис торическое воспитание не позволяет нам коснеть на какойнибудь односторонней точке зрения: оно сделало нас особенно способными к усвоению чужих идей, приучило черпать идейный материал отовсю ду, заставляет нас совершать синтез разнообразных точек зрения, а вместе с тем приводит к исканию более широкого понимания обще ственной роли науки, которое устраняло бы занятие наукой только изза мимолетной злобы дня или ученого любопытства, ставя ему целями жизнь и знание» (Кареев, 1992, с. 182).

Согласно прямо противоположной позиции, наука, аккумулиро вавшая в себе ценности западного общества, противоречит особенно стям российского менталитета и всегда была для нас чужеродным явлением или, говоря словами Е.З. Мирской, «странным ребенком» (Mirskaya, 1995). Данная точка зрения аргументируется следующим образом: «Достаточно подчеркнуть черты, присущие ментальности древнерусской крестьянской общины и усиленные (как это ни пара доксально) коммунистической пропагандой: нетерпимость, враждеб ность к тем, кто выделился благодаря своим успехам, недоверие к лю дям, вовлеченным в интеллектуальный труд. Комбинация этих черт создает психологическую основу негативных установок по отноше нию к ученым и их работе» (ibid., р. 721).

Наверное, обе эти позиции верны, но верны лишь отчасти — как и любые попытки свести комплекс сложных явлений к простому и од нозначному знаменателю. Однако бесспорно, что «социальный инсти тут науки просто не сформируется и не сможет существовать в таком обществе, фундаментальные ценности которого не совместимы со специфическими ценностями науки» (Юдин, 1993, с. 88). В нашем же обществе этот институт не только сформировался, но еще недавно поражал весь мир своими достижениями.

Конечно, такие особенности российского менталитета, как меч тательность и оторванность от реальности, подчас имели в науке весьма нелепые проявления, выражаясь, скажем, в склонности к раз личным утопическим проектам (вспомним лысенковские програм мы, идею построить коммунизм, проекты переброски сибирских рек и т. д.). Но эта же мечтательность нашла выражение в «романтиче ском сциентизме» — вере советских людей в то, что наше будущее

133

Психология методологии

ждет нас не на Земле, в скучных конфликтах между политиками, а в космосе — в увлекательных контактах с другими цивилизация ми, в убежденности, что науке по силам решить все основные про блемы человечества. «Романтический сциентизм» способствовал щедрому финансированию науки, высокому статусу научного тру да и его превращению в одну из самых престижных профессий. А тот факт, что в СССР на космические исследования выделялись боль шие (в сопоставимых ценах) суммы, нежели современной Россией расходуется на всю науку, объяснялся не только амбициозным же ланием быть «впереди планеты всей», нуждами ВПК и «милита ристским сциентизмом», но и массовым интересом к неизведанно му, весьма родственным неуемному «стремлению вдаль», которое было характерно для наших предков.

Оторванность российского менталитета от реальности во мно гом обусловила отсутствие у него иммунитета к таким учениям, как марксизм, способствовала утверждению «неонтологического» сти ля мышления, характеризующегося выдаванием желаемого за дей ствительное, спровоцировала догматизм и «вербализм» обществен ной науки. Но в то же время следствием этой отстраненности была определенная раскрепощенность мышления, подчас дававшая, при чем в массовом масштабе, те же эффекты, что и современные мето ды стимуляции творчества, такие, как брейнсторминг или синтек тика, основное назначение которых — освободить разум от оков логики и реальности.

Гипертрофированный коллективизм, отсутствие традиции закреп ления приоритета и лицензирования открытий ослабляли индивиду альную мотивацию, а подчас наносили ущерб самим же коллективным интересам. Например, вследствие того, что один из главных символов советского режима — автомат Калашникова — не был своевременно запатентован, не только его создатель (фамилия которого, согласно данным Института Гэллопа, в советские времена была самой извест ной в мире русской фамилией) не заработал заслуженных миллионов, но и страна понесла большой ущерб53. Однако тот же самый коллек тивизм создавал сильную коллективистскую мотивацию, оказавшую ся весьма уместной в науке XX века, справедливо характеризуемой как деятельность научных групп, а не ученыходиночек.

Сейчас более 70% используемых в мире АК нелецензированно производится в Китае.

134

Уровень социума

Огромное количество не доведенных до практики, не использо ванных научных идей, поражающее воображение зарубежных уче ных, и особенно предпринимателей54, также было результатом не только неспособности нашего общества использовать новое научное знание, но и непрагматичного отношения самих ученых к своим иде ям. Однако именно отсутствие необходимости немедленной коммер циализации и практической реализации научного знания сделали возможной своеобразную «российскую нирвану» — психологический коррелят социальноэкономического «застоя», обусловленный отсут ствием спешки и свободой от какихлибо экономических принужде ний, проявившийся в соответствующем состоянии умов. Эта «нир вана» во многом способствовала научному творчеству, ведь одна из его главных психологических предпосылок — спокойствие и безопас ность, которые большинство ученых ценят выше, чем высокие гоно рары или успешную карьеру (The nature of creativity, 1988). Именно поэтому ученых, живущих в западных странах, отличает почти пол ное отсутствие интереса к административной работе и политике (ibid., р. 404). А история науки свидетельствует о том, что во время различных социальных встрясок, таких, как войны, революции и гло бальные реформы, равно как и после них, наука, как правило, оказы вается в неблагоприятных условиях, а продуктивность научного тру да заметно снижается. Причем тяжелее всего подобные социальные пертурбации сказываются именно на наиболее организованных сфе рах интеллектуальной деятельности, таких, как наука, в то время как менее организованные, такие, как, например, искусство, страдают го раздо меньше (ibid., р. 415).

Такие свойства российского менталитета, как «созерцательность», центрация на глобальных смысложизненных проблемах и преобла дание умозрительных способов их анализа сдерживали развитие оте чественной экспериментальной науки, отдаляли науку от практики, замедляли формирование профессии ученого. Однако эти же качест ва способствовали развитию гуманитарной науки, созданию ярких и самобытных систем научного знания. Да и такая особенность наше го менталитета, как революционность, оставившая кровавый след в российской истории, совсем иначе проявила себя в науке, где она

Один японский предприниматель заработал миллионы долларов, читая советский научнопопулярный журнал «Техника молодежи» и коммерциализируя распылен ные там идеи.

135

Психология методологии

выразилась в форме склонности к научным революциям, в стремле нии к самобытности и новизне. М.М. Пришвин однажды заметил, что из любой трудно разрешимой ситуации есть два выхода: либо бунт, либо творчество. В истории российской науки бунт (например, про тив картезианства), как правило, трансформировался в творчество.

В результате наша страна обладала удивительно развитой наукой на фоне примитивной промышленности, неразвитого сельского хозяй ства и т. д. А такие мыслители, как В.С. Соловьев, Н.А. Бердяев, И.А. Ильин и многие другие, перечислять которых можно очень дол го, олицетворяют собой не только глубину научной мысли, но и ее осо бую культуру, специфику российского мышления и российской науки, породив идеи, которые вряд ли могли появиться в какойлибо другой стране. Более современный пример — российские ученыегуманитарии, эмигрирующие за рубеж, где их творческий потенциал быстро затуха ет55, будучи оторван от российской интеллектуальной почвы.

Наконец, принципы российской науки, предопределенные специ фикой российского менталитета и сильно отличающиеся от оснований западной науки Нового Времени, органично вписываются в методоло гию новой, постнеклассической (Степин, 1990) науки, для которой характерны легализация интуиции, ценностной нагруженности знания и т.д. И поэтому можно утверждать, что психологические особеннос ти российской науки, тесно связанные с православием и отражающие специфику российского менталитета, во многом предвосхитили фор мирование современной методологии научного познания. Более того, представляется возможным констатировать, что эта методология сфор мировалась не только вследствие разочарования общества в традици онной, позитивистски ориентированной науке (и ее разочарования в самой себе), но и в результате произошедшей в XX веке конверген ции западной, восточной и российской науки, сближение которых по шло на пользу и каждой из них, и человечеству в целом.

Этот факт регулярно констатируют не только их бывшие коллеги, но и зарубеж ные ученые, имеющие возможность сравнивать советский и зарубежный периоды творчества наших эмигрантов.

ЧАСТЬ II

МЕТОДОЛОГИЯ

ПСИХОЛОГИИ

ЛАВА

1 СОСТАВ И СТРУКТУРА ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ

1.1. «АНАТОМИЯ» ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ

Современная отечественная психология немало лет находилась в ус ловиях, с одной стороны, высокой востребованности психологического знания, с другой стороны, — ослабления попыток упорядочить это зна ние и явного пренебрежения к методологическим вопросам. Такое по ложение вещей не выглядело скольлибо парадоксальным: если пси хологическое знание «покупают», а покупают его повсеместно и очень охотно, значит, оно того заслуживает, а стало быть, нет причин сомне ваться в его адекватности и поднимать «проклятые» методологические вопросы, которые, к тому же, как показывает опыт более чем столет него развития психологической науки, все равно не разрешимы. Кро ме того, отечественные социогуманитарии в последнее время скорее привносят в нашу социальную практику знание, произведенное запад ной наукой, нежели сами являются производителями знания56. В по добных условиях было бы странно, если бы психологи вместо того, чтобы продавать охотно покупаемый у них товар — психологическое

Отметим в этой связи, что, например, по мнению Ю.М. Плюснина, в современном обществе «презентационный» тип поведения ученого, состоящий в применении научного знания, его «разыгрывании» и коммерческом внедрении в практику вы тесняет «классический» тип поведения, заключавшийся в производстве этого зна ния (Плюснин, 2003). Уместно вспомнить и идею о том, что «время научных от крытий сменилось временем использования плодов этих открытий, когда науке дается временная (надо полагать) отставка» (Кефели, 1997, с. 19).

139

Методология психологии

знание (или то, что считается таковым), — занялись его придирчивым изучением и выявлением его скрытых изъянов.

Тем не менее, диспропорция между неудовлетворительным состо янием психологического знания и его высокой востребованностью не может не настораживать, поскольку рано или поздно психологическо му сообществу могут быть предъявлены вполне оправданные претен зии. А как известно, попытки решить частные вопросы, не разрешив предварительно общих, часто оказываются бесплодными. Поэтому вопрос о том, что же представляет собой психологическое знание, как оно организовано и структурировано, попрежнему актуален.

Трудно не согласиться с тем, что «самая актуальная проблема пси хологии на современном этапе — это интеграция психологического знания» (Мазилов, 2003, с. 218), если, конечно, не рассматривать эту интеграцию как искусственное подведение под общий знаменатель заведомо неподводимых под него подходов и направлений. А интегра ция психологического знания едва ли возможна без его систематиза ции, позволяющей хотя бы в минимальной степени упорядочить его.

К числу основных структурных элементов психологического зна ния можно отнести57:

1) базовые «идеологии» (и сопряженные с ними системы ме тодологических принципов);

2) категории;

3) теории;

4) законы;

5) обобщения;

6) объяснения и интерпретации;

7) прогнозы и предсказания;

8) факты и феномены;

9) знание контекста (установления фактов и проявления фе номенов);

10) эмпирически выявленные корреляции между феноменами;

11) описания;

12) методики;

13) технологии;

14) знания, ассимилированные психологией из смежных наук.

Рассматриваемое ниже «препарирование» психологического знания — это, разу меется, аналитическая абстракция. В действительности элементы психологичес кого знания нередко пересекаются, взаимопроникают друг в друга и т.п.

140

<<< < Предыдущая 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 1314 / 3214 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]