Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1329 вузов, 5502 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Психология и методология

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
Уровень социума
безопасности, и занятие наукой для людей соответствующего скла да служит средством ее обретения42.
Данную точку зрения развивал один из основателей гуманистиче ской психологии — А. Маслоу. Он характеризовал науку не только как форму самоактуализации творческих личностей, но и как проявление невроза, подчеркивая, что наука часто служит для занимающихся ею средством ухода от реальной жизни, обретения психологического убежища, из которого мир видится предсказуемым, контролируемым и безопасным (Maslow, 1966, р. 21). Маслоу, впрочем, признал, что не все ученые таковы. Одни, в силу своего личностного склада стре мящиеся к покою и безопасности, находят себя в «нормальной» (в терминах Т. Куна) науке, в то время как другие, склонные к риску и имеющие сильную потребность в самоактуализации, напротив, предпочитают совершать научные революции, а «нормальная» наука их не привлекает (ibid.). Но первая группа ученых весьма многочис ленна, в результате чего, как показывают эмпирические исследования, они считают психологическую безопасность одной из самых важных характеристик своей профессии и стараются избегать видов деятель ности, связанных с повышенным риском, например, политической активности (The nature of creativity, 1988). Наблюдается также весьма интересная связь между конкретным характером научной деятельно сти и степенью невротичности ученых. Физикитеоретики, например, успешнее справляются со своей невротичностью, чем физикиэкспе риментаторы, а «различие между биологами и физиками напомина ет различие между людьми, страдающими навязчивой абсцессией и истерией» (Kubie, 1960, p. 253).
Связь между наукой и неврозом иногда прослеживают не только на уровне личности, но и на уровне общества в целом. В этом случае развитие науки трактуется как глобальная реакция общества на мас совый невроз, ибо наука позволяет объяснить и упорядочить мир и, таким образом, редуцировать массовое беспокойство, порождаемое ощущением неопределенности. Не высказывая определенного отно шения к данной идее, поскольку для этого нет достаточных эмпири ческих оснований, следует еще раз подчеркнуть, что человеку свой
42
Следует отметить, что свойственную человеку потребность в определенности мож но объяснить не только психологическими, но и, скажем, социальноэкономиче скими причинами. Дж. Ллойд, например, видит ее истоки в развитии сельского хозяйства, требовавшего четкого и строгого знания (Lloyd, 1970).
111
Психология методологии
ственна потребность в упорядочении окружающего мира, подчас име ющая весьма парадоксальные проявления43. Наука служит одним из основных средств упорядочения мира — посредством его объяснения и сведения бесконечного многообразия индивидуальных явлений к ограниченному ряду общих законов — и в этом качестве действитель но может служить средством «терапии» массового невроза, порожда емого неопределенностью. Таким образом, науку вполне можно рас сматривать как инструмент «рационализации всей общественной жизни» (термин М. Вебера), позволивший компенсировать нарастав шую «иррациональность» человеческой психики и сублимировать массовый невроз.
Впрочем, психологические функции науки состоят не только в «успокоении» невротических личностей и обществ. Как уже было отмечено выше, одна из них заключается в предоставлении возмож ности самоактуализации и самореализации людям, имеющим соот ветствующую потребность. Дж. Макклелланд, например, в качестве психологической основы карьеры ученого и современной науки во обще рассматривает мотивацию достижения — потребность добить ся успеха, сделать чтото значимое, которую он напрямую связывает с моральными ценностями протестантизма (McClelland, 1962). Для установления такой связи есть веские основания. Конечно, ам бициозные люди встречались во все времена, однако именно протес тантская этика сделала этот тип личности массовым, превратив стрем ление к успеху в моральный императив. Потребность в достижениях, культ личного успеха — один из главных социальнопсихологических атрибутов западного общества, обусловленных протестантской эти кой (Замошкин, 1979). Следует отметить, что Дж. Макклелланд не только постоянно апеллирует к М. Веберу, выражая его идеи на язы ке психологических категорий, но и опирается на эмпирические дан ные о том, что, например, физикиэкспериментаторы в западных стра нах почти всегда имеют протестантское происхождение — даже если сами не религиозны (McClelland, 1962). А в качестве главного под тверждения идей Макклелланда, которые считаются «психологиче ской версией социологических тезисов Макса Вебера» (De May, 1992,
43
Ярким примером этой тенденции служит, например, уже упоминавшееся иссле дование Р. Келлога и Р. Барона, продемонстрировавшее, что больные часто пред почитают диагноз, свидетельствующий о тяжелой и неизлечимой болезни, отсут ствию всякого диагноза (Kellog, Baron, 1975).
112
Уровень социума
р. 98), рассматривается социологический факт: наука развита преиму щественно в тех странах, для культуры которых характерны культ личного успеха и высокая мотивация достижения (ibid.).
Этот аргумент, правда, не бесспорен — во многом потому, что поня тие мотивации достижения, введенное Дж. Аткинсоном и Дж. Мак клелландом, предполагает мотивацию индивидуального достижения, в то время как впечатляющие успехи науки в таких странах, как СССР или Китай, были обусловлены мотивацией не столько индивидуаль ного, сколько коллективного достижения (труд на благо Родины, во имя «общего дела» и т.п.), весьма характерной для коллективистских об ществ. Категоричность Макклелланда можно подвергнуть критике еще и потому, что мотивация достижения — далеко не единственная психо логическая предпосылка научной карьеры, хотя ее важность и не под лежит сомнению. Как показывают эмпирические исследования, ученым свойственен более высокий уровень мотивации достижения, чем пред ставителям большинства других профессий. Причем существует кор реляция между уровнем этой мотивации и профессиональными успе хами ученого: чем выше мотивация достижения, тем большего он, как правило, добивается (McClelland, 1962), что вполне закономерно, ведь высокая мотивация — обязательное условие успешной деятельности. А об амбициозности большинства ученых, являющейся проявлением мо тивации достижения, уже было сказано немало.
Стремление к успеху, мотивация достижения и другие мотивы подобного рода предполагают определенную психологическую пер спективу — устремленность в будущее, обладающую высоким моти вационным потенциалом. Эта перспектива, конечно, не была преро гативой Нового Времени. Как справедливо констатирует Ф. Поллак, «на протяжении всей истории развитие цивилизации стимулирова лось и направлялось образами будущего, создаваемыми наиболее одаренными и талантливыми членами общества» (Polak, 1973, р. 62). Но именно с наступлением Нового Времени ориентация на будущее становится элементом массовой психологии, усиливающим значение других ее элементов, для которых она служит своего рода общим зна менателем. Ведь такие виды мотивов, как мотивация достижения, обретают силу лишь в «развернутом в будущее» психологическом пространстве, в котором человек планирует свою жизнь во времени, видит ее перспективу, строит образы будущего и т. д. Эти образы ока зывают большое влияние и на развитие науки, метафорически, но от нюдь не безосновательно характеризуемой как «окно в будущее», «открывание завесы в будущее», и интерес к ней пропорционален
113
Психология методологии
интересу к завтрашнему дню. А Е. Торранс на основе анализа исто рических сюжетов показал, что, вопервых, расцвет науки и культу ры всегда происходил на фоне ярких образов будущего, вовторых, потенциальная сила той или иной культуры была пропорциональной отчетливости и насыщенности этих образов (Torrance, 1978).
Рассмотренные психологические предпосылки развития науки позволяют предположить, что наука современного типа могла возник нуть лишь тогда, когда в обществе сформировался соответствующий тип личности, обладающий рядом социальнопсихологических осо бенностей, в числе которых — потребность заниматься наукой. Это утверждение выводится не только из идей Вебера и Макклеллан да — оно может быть подкреплено и с других теоретических позиций. Так, согласно психоаналитической логике, научная деятельность, как и любое творческое поведение, представляет собой сублимацию глубоких негативных переживаний, обычно обусловленных травми рующими событиями раннего детства. Можно предположить, что личности, испытывающие потребность в подобной сублимации, а ста ло быть, и в занятии наукой, существовали не всегда: таких людей по явилось достаточно много лишь тогда, когда человечество достигло довольно тонкой психологической организации и обрело способность к переживанию44. Неандерталец едва ли имел психологические про блемы и, соответственно, переживал их, да и у средневекового рыцаря они, видимо, были сведены к минимуму. Есть множество раз нообразных свидетельств того, что «человек переживающий» сфор мировался примерно в то же время, когда начала складываться наука Нового Времени: замена физических наказаний нравственными, по явление литературных произведений, описывающих психологичес кое страдание, и т. д. В результате можно, хотя и с большой осторож ностью, связывать появление науки с усложнением психологической организации человека и историческим формированием личности оп ределенного типа, склонной к психологическим переживаниям и к их сублимации в творчестве.
Но даже если не придерживаться психоаналитической точки зре ния, в обществе XVII–XVIII веков. можно обнаружить немало пред посылок формирования психологического типа, представители кото
44
Ф. Е. Василюк трактует переживание как переживание, т. е. преодоление травми рующего опыта, предполагающее его достаточно тонкую и сложную психологиче скую проработку (Василюк, 1984).
114
Уровень социума
рого склонны к занятию наукой. Так, эмпирические исследования показывают, что крупным ученым, как правило, свойственны куль турная маргинальность и двуязычие (The nature of creativity, 1988). Древние общества были в основном монокультурными, а главными условиями смешения различных культур, и, соответственно, культур ной маргинальности и двуязычия конкретных личностей стали гео графические открытия, массовые миграции и т.п., которые предше ствовали (и сопутствовали) формированию науки Нового Времени.
Таким образом, одновременно с порожденной протестантизмом рационалистической психологией, имевшей когнитивные, аффектив номотивационные и поведенческие проявления, в обществе того вре мени сложились «иррациональные» социальнопсихологические пред посылки формирования науки, а также сформировалась массовая устремленность в будущее, породившая такие виды мотивации, как мотивация достижения. Сочетание этих факторов обусловило форми рование нового интегративного типа личности, в отсутствие которо го появление науки современного типа было бы невозможным. Подоб но тому, как личность ученого определяет появление нового знания, в исторической перспективе появление нового типа личности обусло вило зарождение современной науки. А связь между Реформацией, изменениями в обществе и формированием науки Нового Времени во многом опосредована социальнопсихологическими факторами.
Протестантская этика, породившая науку Нового Времени, и впо следствии определяла ее развитие. Исследования показывают, что до сих пор большинство крупных ученых являются выходцами из проте стантских семей (Roe, 1953), то есть протестантская среда по сей день «подпитывает» науку, продолжая исторические традиции. На протя жении четырех последних столетий доля протестантов среди крупных ученых и университетских преподавателей45 существенно превышала представительство других религиозных конфессий — даже в тех стра нах, где протестанты составляли относительно небольшую часть насе ления (Merton, 1957).
Разумеется, с момента своего зарождения наука Нового Времени существенно изменилась. Многие из установок, порожденных проте стантской этикой и заложивших основания этой науки, — атомизм,
45
Равно как и среди крупных бизнесменов, обладателей капиталов, профессионалов высокой квалификации и высокообразованных людей вообще (Вебер, 1990), что, кстати, всегда вызывало озабоченность различных католических организаций.
115
Психология методологии
механицизм, радикальный эмпиризм, строгий рационализм, идея «завоевания» природы и т. д. — выглядят весьма архаично в совре менной, постнеклассической (Степин, 1990) науке. Им на смену пришли принципы холизма, энвайронментализма, интуитивизма, историзма и др. Однако протестантскую этику и соответствующую психологию тоже следует воспринимать в соответствии с принципом историзма как факторы, сыгравшие важную историческую роль в формировании оснований современной науки.
3.3. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ
РОССИЙСКОЙ
Анализ схемы формирования науки Нового Времени показывает, что она была таким же закономерным проявлением протестантской культуры, как предпринимательство или частная собственность, и по этому ее можно назвать чисто западным явлением. Отсюда с неизбеж ностью следует вывод о том, что непротестантские народы имеют иные предпосылки научного познания или не имеют их вовсе и, соот ветственно, если и развивают науку, то существенно отличающуюся от науки западной. И поэтому категоричное высказывание М. Вебе ра о том, что «только на Западе существует наука на той стадии раз вития, “значимость” которой мы признаем в настоящее время» (Ве бер, 1990, с. 44), трудно воспринимать как проявление одного лишь западного шовинизма. Трудно не согласиться с Вебером и в том, что, несмотря на впечатляющие достижения традиционной восточной науки в отдельных областях знания, основные атрибуты науки запад ной не были ей свойственны. В частности, «естественным науками Индии, чрезвычайно развитым с точки зрения эмпирического знания, не известны ни рациональный эксперимент..., ни современные лабо ратории... Ни одна культура, кроме западной, не знает рациональной химии... Ни в одном учении о государстве, возникшем в странах Азии, нет ни систематики, подобной Аристотелевой, ни рациональных по нятий вообще» (там же, с. 45).
Подобная же категоричность проявляется и в высказываниях восточных мыслителей, которые обычно признают, что современная наука является органическим порождением западной культуры, насквозь пропитана западной идеологией, и ее воспроизводство на
НАУКИ
116
Уровень социума
Востоке крайне затруднительно изза его культурных традиций и осо бенностей восточного менталитета (Shayegan, 1977 и др.). Это, есте ственно, не означает неспособности восточного ума к научному по знанию, но равнозначно признанию того, что наука, возникшая на Востоке, должна существенно отличаться от западной. Поэтому со поставление западной и восточной культур регулярно дает все новые свидетельства того, что их специфика отражается и в содержании научной мысли, и в ее знаковосимволическом оформлении, и в осо бенностях поведения ученых. Например, индийские ученые нередко совершают религиозный обряд — пуджу — перед началом экспери мента или приносят умилостивительную жертву исследовательско му оборудованию (Молодцова, 1996)46.
Если самобытность традиционной восточной науки и ее непохо жесть на западную науку общепризнанны, то российская наука обыч но рассматривается, в том числе и на Западе, как наука традицион ного западного типа, имеющая свои социальные (в советские годы — репрессированность, идеологизация, обслуживание преимуществен но оборонного комплекса и т.п.), но не психологические особенности. Здесь заключено очевидное противоречие: если западная наука явля ется выражением протестантской этики, то российская православная культура должна была бы породить науку другого типа. Кроме того, было бы удивительно, если бы весьма специфический российский менталитет, существенно отличающийся как от западного, так и от восточного, определенные условия российской жизни, проявляющи еся вне зависимости от социального строя, а также другие уникаль ные особенности нашей страны не породили своеобразных психоло гических предпосылок научного познания.
Об особенностях российского менталитета (национальной психо логии, загадочной русской души, национального характера и т. д.47) в последнее время написано немало, что вполне естественно: мы хотим понять, чем отличаемся от других, в чем причина специфических рос сийских проблем. И хотя сама идея о существовании такого явления,
46
Отметим справедливости ради, что аналоги подобной практики иногда обнару живаются и в поведении западных ученых. Например, существует предание о том, что Резерфорда однажды спросили, зачем в его лаборатории на стене висит под кова, неужели он верит в подобные предрассудки. «Конечно нет, — ответил он, — но говорят, это помогает, даже если не верить».
47
Эти и другие подобные выражения, как правило, употребляются как синонимы.
117
Психология методологии
как национальный характер, все еще вызывает возражения, посколь ку любой народ является совокупностью представителей самых разно образных психологических типов, все же, вопервых, некоторые типы личности в одних культурах встречаются чаще, чем в других, вовто рых, у представителей любого народа одни психологические качества доминируют над другими и укоренены в так называемой «модальной» (Лурье, 1997), типовой для данного общества личности. И только в этом смысле слова можно говорить о существовании национального ха рактера, что, впрочем, не делает данное понятие эфемерным.
Наиболее развернутые описания российского национального ха рактера даны российскими же философами, что придает им особый гносеологический статус, делая их продуктом, вопервых, самовоспри ятия наших соотечественников, вовторых, восприятия нашего наро да представителями лишь одного социального слоя — российской интеллигенции. Это, конечно, может искажать реальную картину и приводить к расхождению оценок российского менталитета его но сителями и представителями других культур. Так, исследование, про веденное в Венесуэле, продемонстрировало, что жители этой страны видят русских амбициозными, материалистичными, трудолюбивыми, хитрыми, религиозными и не внушающими доверия, а народом, на иболее близким нам по психологическому складу, считают... китай цев (De Castro Aguirre, 1967). И все же резонно допустить, что мы знаем себя лучше, чем нас знают представители других культур, и на шему самовосприятию можно доверять, даже если это восприятие всей России одним социальным слоем — интеллигенцией.
Специфику российского национального характера обычно объяс няют тремя группами факторов: 1) географическим положением России; 2) ее историей, в первую очередь историей взаимоотношений с соседними народами; 3) внешними влияниями на наш генофонд (например, тем, что татаромонгольское нашествие его «испортило»)48. Эти факторы тесно взаимосвязаны. Например, часто отмечается, что особенности географического положения Руси — отсутствие естествен ных границ в виде гор или морей — обусловили ее открытость опусто
48
Иногда, впрочем, предлагаются и более экзотические объяснения. Г. Горер и Г. Рик ман, например, объяснили специфику российского национального характера тра дицией тугого пеленания младенцев, существующей в нашей стране (Gorer, Rickman, 1949). А Х. Дикс усмотрел основную особенность российского ментали тета в доминировании оральной культуры, характеризующейся неумеренной склон ностью к еде, питью и пению (Dicks, 1952).
118
Уровень социума
шительным внешним нашествиям и во многом предопределили ее тра гическую судьбу, то есть имели вполне определенные политические и исторические следствия. Подобные связи позволяют объединить три группы детерминант российского национального характера единой геополитической логикой, хотя каждая группа имеет свои отличитель ные особенности. Эта геополитическая логика всегда наполняется пси хологическим содержанием, поскольку в рассуждениях интерпретато ров российского национального характера психологические факторы либо используются как связующее звено между географическими, ис торическими и генетическими, либо фигурируют в качестве их резуль тирующей. П.Н. Савицкий, например, видел специфику российского национального характера в «монгольском ощущении (психологиче ская категория. — А. Ю.) континента, противоположном европейско му ощущению моря» (Савицкий, 1993, с. 124), и особой «степной» пси хологии, характеризующейся преимущественно экстенсивным образом жизни, ощущением отсутствия естественных границ, постоянной по требностью в перемещении и, как следствие, недостатком трудолюбия, мечтательностью, «стремлением вдаль» и т. д.
Конкретный механизм такого «геопсихологического» детерми низма не вполне прояснен. Но можно допустить, что географические и исторические особенности России интериоризуются и таким обра зом формируют наш внутренний мир. В результате интериоризация, но не в принятом в психологической науке смысле, применительно к социальным отношениям, а применительно к нашей истории и ок ружающему нас природному миру, выступает в качестве одного из основных механизмов формирования российского национального характера. И поэтому, как писал Н.А. Бердяев, «спиритуальная гео графия соответствует физической географии» (Berdyaev, 1962, р. 2). По мнению американских исследователей, «трудно найти другую нацию, которая в своем развитии испытала бы такое огромное влия ние географических и геополитических факторов, как русские» (Gavin, Blakeley, 1976, р. 11). Это влияние, естественно, предполага ет не только интериоризацию окружающего природного мира как такового, но и воспроизводство в национальном характере многове кового опыта взаимодействия с ним, что служит подтверждением идеи деятельностной детерминации сознания. В частности, одной из основных детерминант российского менталитета принято считать сезонный характер сельскохозяйственного труда в России, приучив ший наших предков работать интенсивно, но не все время, — в хоро шо нам знакомом «авральном» ритме.
119
Психология методологии
Вычленение конкретных особенностей российского национального характера затруднено тем, что он крайне противоречив. «Из противоре чий соткана душа русской интеллигенции, как и вся русская жизнь»,— писал С.Н. Булгаков (Булгаков, 1991, с. 82). Н.А. Бердяев также счи тал главным свойством русской души ее внутреннюю антиномичность. Эта же ее особенность в том или ином виде постоянно констатируется и в трудах других мыслителей, например «бессилие при силе, бедность при огромных богатствах, безмыслие при уме природном, тупость при смышлености природной» (Белинский, 1992, с. 83), «легковерие без веры, борьба без творчества, фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоволения» (Струве, 1991, с. 146), «контраст духовной жизни и внешних форм общежития», «быта и мысли» (Милюков, 1991, с. 93), «постоянное несогласие между законами и жизнью, между учреждени ями писаными и живыми нравами народными» (Хомяков, 1992, с. 55). О противоречивости российского менталитета отчетливо свидетельст вуют и современные психологические исследования, причем она про является как в бытовых, так и в социальнополитических установках — таких, например, как «с Богом и царем к победе социализма и демо кратии» (Сикевич, 1996).
Подобная антиномичность, с одной стороны, затрудняет вычлене ние основных свойств российского менталитета, с другой — способст вует этому, ибо сама выступает в качестве его ключевой особенности. Тем не менее, она предопределяет необходимость предельной осторож ности в описании других его характеристик, ибо каждая из них в оп ределенных исторических условиях оборачивается своей противопо ложностью — всетерпимость регулярно сменяется революционностью, сонное спокойствие — чрезмерной возбудимостью, массовый трудовой энтузиазм — столь же массовым бездельем и т. д. Подобные радикаль ные перемены вполне закономерны: известно, что любое психологиче ское качество в случае чрезмерной эксплуатации (личностью, группой или государством) имеет тенденцию перерастать в свою противопо ложность. Поэтому определенная антиномичность свойственна любо му национальному характеру, однако, пожалуй, трудно найти другой народ, который так же легко переходил бы из крайности в крайность, как русские, жизнь которых подчинена «закону маятника».
На языке психологической науки постоянная внутренняя рассогла сованность, легкость перехода от одной крайности к другой в сочета нии с весьма эмоциональным отношением к каждому из полюсов харак теризуется как вышеупомянутый невроз. И в последние годы, когда особенности российского менталитета все чаще стали описываться
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности