Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Психология и методология

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

1 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 78 / 328 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Уровень научного сообщества

При этом ученый не только отбирает и творчески комбинирует исследовательские ориентиры, распространенные в научном сообще стве, но и создает их. В любой индивидуальной системе ориентиров помимо правил, почерпнутых исследователем в надиндивидуальном опыте науки, присутствуют уникальные принципы, порожденные им самим. Чем крупнее ученый и чем значительнее его вклад в научное знание, тем самобытнее система его собственных познавательных ориентиров. А выдающиеся люди науки запечатлевают себя в ее ис тории не только приращением самого научного знания, но и измене нием правил его построения, совершая своего рода «локальную на учную революцию». Поэтому в научных школах, в отношениях учитель—ученик и в более локальных системах интеллектуального влияния в науке всегда происходит передача не только знания, но и способов его построения, специфических исследовательских стандартов. Правила познания, разработанные личностью, нередко вступают в конфликт с познавательными ориентирами, принятыми в научном сообществе или в исследовательской группе, что делает подобные «локальные научные революции» психологически похожи ми на глобальные. И как подчеркивал В.И. Вернадский, «история на уки на каждом шагу показывает, что отдельные личности были более правы в своих убеждениях, чем целые корпорации ученых» (Вернад ский, 1966, с. 66).

Исследовательские ориентиры, выработанные личностью, могут быть впоследствии отчуждены от нее, превращены в безличные и объ ективированные. Однако, как было показано выше, именно личност ный опыт ученого всегда является исходной точкой построения но вого знания. А в основе построения личностью нового знания лежит выработка ею новых ориентиров познания, которые в результате либо в составе самого знания, либо в качестве эксплицированных правил его построения приобретают надличностный характер.

Таким образом, можно констатировать, что система правил науч ного познания не является статичной, заданной раз и навсегда, а на ходится в постоянном «движении», осуществляемом в двух встреч ных направлениях. С одной стороны, новые ориентиры познания передаются от более общих уровней его организации к более частным: общенаучные критерии рациональности проецируются на внутридис циплинарные парадигмы, на их основе отрабатываются внутригруп повые модели исследования, которые селективно принимаются и до полняются членами группы. С другой стороны, исследовательские ориентиры, порожденные личностью, могут приобретать надлично

Психология методологии

стное и даже парадигмальное значение, группировки ученых генери руют общедисциплинарные парадигмы, в лабораториях отрабатыва ются общие модели исследования, и в конечном счете эти процессы обусловливают изменение общенаучных критериев рациональности. В процессе такого встречного «движения» правила научного позна ния наполняются субъективными — внутриличностными, внутри групповыми и т. д. — смыслами и попадают в зависимость от много образных социальнопсихологических процессов.

Научное познание чемто напоминает игру, описанную в произ ведении Л. Кэролла «Алиса в стране чудес»: правила изменяются в процессе игры. И, как ни парадоксально, в науке постоянное изме нение правил — это условие самой «игры», делающее возможным раз витие системы познания.

2.2. НОРМЫ И АНТИНОРМЫ НАУКИ

Если наиболее общей системой социально заданных правил научно го познания служат критерии рациональности, зафиксированные в культуре, то наиболее универсальной системой правил научной де ятельности являются нормы, описанные Р. Мертоном — объектив ность, универсализм, организованный скептицизм, незаинтересован ность и коммунизм (Merton, 1973)27. И хотя последний термин, равно как и остальные, употребляется Мертоном отнюдь не в политическом смысле, при рассмотрении этих норм трудно удержаться от идеоло гических ассоциаций, в частности от ощущения, что «такая наука — это скорее коммунистическое (а не капиталистическое) поведение» (Mahoney, 1976, p. 71–72).

Возможны две, невзаимоисключающие, впрочем, причины следо вания этим нормам. Вопервых, их внутреннее принятие, интериори зация учеными, вовторых, их соблюдение под внешним давлением,

Эти нормы конституируют мораль науки, которая в целом соответствует морали современного западного общества, но при этом имеет и свои особенности. Б. Бар бер, например, пишет о том, что мораль науки отличается от общей морали либе рального общества, вопервых, тем, что исключает понятие частной собственнос ти: научное знание принадлежит всем и никому в отдельности, вовторых, нор мой незаинтересованности ученого и его ориентацией на других, а не на себя са мого, не оставляющей места индивидуализму (Barber, 1953).

Уровень научного сообщества

когда нормы чтят, не разделяя воплощенных в них принципов. Инте риоризация ученым норм науки означает выработку у него соответст вующих личностных качеств. Образ исследователя, складывающийся из этих качеств, М. Махони не без оснований называет «сказочным», а также «карикатурным» (ibid., р. 129), подчеркивая, что существо, полностью соответствующее такому образу, было бы представителем нового биологического вида — Homo Scientus. Основные атрибуты этого фантастического Homo Scientus таковы:

• высокий интеллект, часто отождествляемый с высоким уров нем творческой одаренности;

• полная уверенность во всесилии логического мышления и умение его осуществлять;

• совершенные навыки экспериментирования, обеспечива ющие оптимальный отбор надежных данных;

• объективность и эмоциональная нейтральность, лояльность только по отношению к истине;

• гибкость, заключающаяся в постоянной готовности изме нить свое мнение (под влиянием фактов. — А. Ю.);

• скромность и личная незаинтересованность в славе и призна нии;

• коллективизм, проявляющийся в неизменной готовности делиться знанием и вступать в кооперативные отношения с коллегами;

• отсутствие категоричных суждений в тех случаях, когда фак ты недостаточны или неоднозначны (ibid., р. 4).

Ученый, обладающий перечисленными качествами, по мнению М. Махони, больше напоминает святого, чем реального человека, и выглядит мифическим персонажем28. С ним солидарна А. Рои, по мнению которой личность, скрупулезно соблюдающая описанные Мертоном нормы науки, представляла бы собой своего рода «рацио нальный автомат» (Roe, 1953, p. 230). Сходное впечатление форму

По признанию этого исследователя, его посягательство на «сказочный» образ уче ного привело к восемнадцати отказам напечатать его книгу, трем доносам в Аме риканскую психологическую ассоциацию и двум попыткам его оттуда исключить (Mahoney, 1976, р. XIV). Но пальма первенства в ниспровержении этого образа принадлежит не ему, а, скорее всего, Д. Уотсону, в 1938 году опубликовавшему книгу под красноречивым названием «Ученые — тоже люди» ( Watson, 1938).

Психология методологии

лирует и Б. Эйдюсон, которая полагает, что, если бы «сказочный» образ соответствовал действительности, «ученые были бы крайне ма зохистичными, самоотрицающими людьми, напоминающими муче ников» (Eiduson, 1962, р. 108).

Р. Мертон, не склонный идеализировать образ ученого, рассмат ривал соблюдение научных норм как результат давления научного сообщества, применяющего соответствующие санкции. Описывая основные нормы науки, он отдал должное и таким феноменам, как «эффект Матфея» (чем больше имеешь, тем больше и приобретаешь), «эффект Ратчета» (достигнув определенной позиции, практически невозможно ее потерять) и др., которые едва ли были бы возможны, если бы эти нормы были интеориоризованы (Merton, 1968, p. 76–77). Тем не менее рассуждения Р. Мертона оставляют впечатление, что соблюдение норм науки является правилом, а их нарушение — исклю чением. Его логика убедительна: ученые могут быть заинтересованы в том, чтобы исказить истину ради личного блага, но научное сооб щество требует объективности, при этом располагая различными средствами, позволяющими принудить исследователей к соблюде нию норм науки, и поэтому они, как правило, соблюдаются.

Вместе с тем история науки свидетельствует о том, что научное сообщество располагает средствами не только принуждения к объек тивности, но и сокрытия ее нарушений. Яркий тому пример — исто рия английского психолога С. Барта, который первым среди психо логов был посвящен в дворянство и удостоен престижной премии Торндайка, добившись этих наград благодаря разветвленной систе ме подлогов, которая включала описание непроведенных исследова ний, искажение действительных размеров выборок, публикацию дан ных, подтверждающих его выводы, под вымышленными именами и другие подобные приемы.

Все эти хитрости были раскрыты лишь после смерти С. Барта, причем не профессиональными психологами, а журналистом. В ре зультате началась длительная и многоступенчатая процедура его от лучения от научного сообщества, названная исследователями этого скандального случая «деградацией статуса». Вначале коллеги Барта не признавали его вины, затем пытались представить его действия неумышленными, а впоследствии подвергали сомнению его психиче скую уравновешенность. Процедура растянулась на семь этапов, каж дый из которых знаменовался новой попыткой научного сообщества спасти свое реноме, и завершилась отлучением сэра Сирила Барта от этого сообщества. Окончательный вердикт вынесла Британская

Уровень научного сообщества

психологическая ассоциация: «Ни по своему характеру, ни по своей подготовке Барт не был ученым... его работы имели лишь форму науч ных, но далеко не всегда были таковыми по существу» (по: Gieryn, Figert, 1986, p. 80). Научное сообщество воспользовалось безотказ ным приемом, позволяющим представить действия своих членов строго подчиненными нормам науки: если исследователь их соблю дает, он действительно ученый, если нарушает — он не ученый, и, ста ло быть, учеными эти нормы всегда соблюдаются.

Однако иногда описанный прием неприменим — например, в тех случаях, когда исследователи, нарушающие нормы науки, слишком многое для нее сделали, чтобы быть отлученными. Известно, скажем, что такие естествоиспытатели, как Кеплер, Галилей, Ньютон29 и дру гие, систематически «улучшали», а то и просто придумывали эмпи рические данные, подтверждающие их идеи. Отлучить их от науки, признать неучеными весьма затруднительно, однако столь же слож но перед лицом очевидных доказательств не признать и нарушения ими ее норм.

В принципе, у научного сообщества есть способ разрешения ще котливых ситуаций подобного рода, использовавшийся на различных этапах «деградации статуса» С. Барта. Он состоит в признании дей ствий исследователей, нарушающих нормы науки, непреднамеренны ми. Именно этим способом научное сообщество защищало, например, авторитет Г. Менделя после того, как математик Р. Фишер доказал, что количественные данные, приводившиеся «великим монахом» в подтверждение законов генетики, получить было в принципе невоз можно. Ответственность за подлог возлагалась на ассистента Менде ля, списывалась на физическую неспособность ученого различить наблюдавшиеся им признаки и т. д. Однако в конце концов стало ясно, что Мендель сознательно и умышленно использовал фиктив ные данные, чтобы подтвердить свои идеи, в правоте которых он был уверен. И этот подлог позволил ему... открыть законы генетики.

Подобные случаи делают нарушение норм науки неоднозначным как в этическом, так и в прагматическом отношении. Нередко ученые идут на подлоги не ради того, чтобы скрыть или исказить истину,

Т. Барбер (Barber, 1952), У. Хагстром (Hagstrom, 1965) и другие исследователи науки описывают десятки случаев подобной подделки данных. Список провинив шихся, обычно возглавляемый Ньютоном и Галилеем, включает многие извест ные имена, в том числе и наших соотечественников.

Психология методологии

а для того, чтобы ускорить ее распространение. Открывая истину не эмпирическим путем, они порой вынуждены фабриковать ее конвен ционально необходимые эмпирические подтверждения. Поэтому в таких ситуациях непросто определить, нарушается именно норма объективности или нечто другое, например конвенция о необходимо сти эмпирического подтверждения научных утверждений. Как пишет А. Маслоу, «мы часто называем ученого “талантливым” только по тому, что он оказывается прав, несмотря на недостаток данных» (Maslow, 1966, р. 133). Как ни парадоксально, в подобных случаях подлоги иногда ускоряют развитие науки. А их распространенность свидетельствует не о массовой нечестности ученых, а о том, что нор мативные правила порой мешают научному познанию, которое осу ществляется не так, как предписано ими.

Возможно, именно поэтому научное сообщество весьма толерант но относится к нарушению норм науки, стремясь изобразить научную деятельность как подчиненную им, но не требуя их беспрекословного соблюдения. Исследование, проведенное журналом «New Scientist», показало, что только 10% ученых, уличенных в обмане различного рода, были уволены со своих должностей, причем выяснилось, что 194 из 201 опрошенных журналом респондентов сталкивались с подобными слу чаями. Около половины подлогов было раскрыто: примерно пятая часть нарушителей была «схвачена за руку» и столько же самостоя тельно признались в их совершении. В обеих ситуациях обнаружение обмана не означало крушения карьеры нарушителей и вообще не ока зало скольлибо существенного влияния на их судьбу (Kohn, 1986). Естественно, подобная толерантность не вписывается в правила пове дения научного сообщества, постулированные Р. Мертоном.

Схожую картину описывает С. Волинз. Он разослал 37 авторам научных статей письмо с просьбой прислать «сырые» данные, на ко торых были основаны опубликованные ими выводы. Ответили 32 респондента, у 21 из которых первичные результаты кудато «случай но» затерялись или оказались уничтоженными. Однако и в прислан ных данных обнаружились подозрительные неточности и ошибки (ibid.). А среди исследователей, опрошенных М. Махони, 42% отве тили, что хотя бы однажды сталкивались с подделкой данных, при чем биологи отмечали такие случаи чаще (57%), чем представители социогуманитарных наук — психологии (41%) и социологии (38%) (Mahoney, 1976).

А. Кон, обобщивший многочисленные случаи того, что он назы вает «мошенничеством в науке», пришел к выводу, что оно носит

Уровень научного сообщества

массовый характер и является правилом, а не исключением. Кон вы делил три разновидности такого «мошенничества»: «подлог» — пря мая фальсификация результатов исследования, придумывание несу ществующих фактов; «приукрашивание» — искажение результатов исследований в желаемом направлении; «стряпня» — отбор данных, подтверждающих гипотезы исследователя (Kohn, 1986).

Демонстрации повсеместного нарушения норм науки выглядят убедительно, особенно если учесть, что зафиксированные случаи — это, скорее всего, лишь «верхушка айсберга», поскольку ученые, по понятным причинам, не афишируют подобное поведение. Таким образом, основные нормы науки, в том числе и самая непререкаемая из них, норма объективности, систематически нарушаются и, как пра вило, подобные нарушения не вызывают строгих санкций.

Необходимо подчеркнуть, что некоторые из этих норм регуляр но нарушаются просто потому, что они вообще не могут быть соблю дены. В таких случаях сама норма служит абстрактным, декларатив ным принципом, тогда как правилом научной деятельности является поведение, противоположное норме. Подобное поведение тоже может приобретать нормативный характер. А. Митрофф продемонстриро вал, что научное сообщество вырабатывает своеобразные антинор мы, противоположные официальным нормам науки (Mitroff, 1974), подобно тому, как мораль преступного мира служит антиморалью по отношению к общепризнанным нравственным принципам.

Например, норма незаинтересованности требует от ученых пол ной беспристрастности, абстрагирования от эмоций и субъективных интересов: в соответствии с мифами о науке, им надлежит жить в «башне из слоновой кости». Именно поэтому, как отмечает Б. Эй дюсон, «эмоциональная безучастность, изоляция и одиночество час то фигурируют как основные черты стереотипа личности ученого» (Eiduson, 1962, p. 94). Соблюдение нормы незаинтересованности предполагает познающего субъекта, не испытывающего эмоций, не имеющего личных интересов, не вступающего в межличностные отношения с окружающими — словом, индивида, лишенного всего человеческого. Поскольку существование такого индивида трудно вообразить (по крайней мере, пока субъектами познания не стали роботы), очевидно, что соблюдение данной нормы невозможно в принципе.

Прежде всего, люди науки отнюдь не бесстрастно относятся к объ екту своей профессиональной деятельности, причем это «хорошая» пристрастность. Например, они переживают сильные эмоции, такие,

Психология методологии

как «экстаз открытия истины» (Mahoney, 1976, р. 114), воспомина ния выдающихся ученых о своей работе пестрят такими эпитетами, как «потрясающая», «захватывающая», «интимная» и т. д., а Б. Уот сон описал, как учащался его пульс по мере приближения к откры тию структуры ДНК (Watson, 1969). Опросы современных исследо вателей также показывают, что в процессе работы они испытывают сильные эмоции, особенно если она увенчивается желаемым резуль татом. Так, один из ученых, опрошенных Б. Эйдюсон, сделал такое признание: «Самое большое удовольствие в своей жизни я получил от открытий, которые я сделал... если бы я завтра заработал милли он долларов, это было бы приятно, но не выдержало бы никакого сравнения с удовольствием от сделанного открытия... это удовольст вие, с которым ничто не сравнится» (Eiduson, 1962, p. 90). Впрочем, позитивные эмоции подобного рода не всегда имеют столь же пози тивные проявления. «Ученый обнаруживает сильное эмоциональное участие в любой идее, которая к нему приходит, поэтому он отстаи вает и хорошие, и плохие идеи с одинаковой настойчивостью», — пишет Б. Эйдюсон, обобщая свой опыт общения с людьми науки (ibid., p. 135). А К. Поппер подчеркивает, что научная идея становит ся предметом эмпатии ученого, он как бы срастается с нею и готов защищать ее так же, как свою жизнь (Поппер, 1983).

Однако ученые, переживая позитивные эмоции в связи с изучаемы ми проблемами, в отношении своих коллег испытывают то, что с по зиций традиционных мифов о науке следует считать негативными эмо циями. В результате «наука развивается через противостояние людей с разным личностным складом в той же мере, что и через противостоя ние различных идей» (Gruber, 1989, p. 250). Примеров тому великое множество. И.М. Сеченов, один из наиболее авторитетных представи телей российской науки, всегда выступал оппонентом Н.Е. Введенско го, так как испытывал к нему личную антипатию. По той же причине Гете отвергал идеи Ньютона, а тот, в свою очередь, перессорился прак тически со всеми выдающимися мыслителями своего времени — с Гу ком, Лейбницем, Флэмистедом — и изза личной неприязни к ним отвергал их идеи. По свидетельству одного из биографов этого кори фея науки, став президентом Королевского научного общества Вели кобритании, он утвердил там «стиль величественной монархии» (Chri stianson, 1984, p. 482), естественно, с собою в роли монарха, и к тому времени адекватно воспринимал только свои собственные идеи.

Список ученых, чьи теории были плохо восприняты научным сообществом изза предубежденного отношения к их авторам, очень

Уровень научного сообщества

обширен: помимо самого Ньютона, которому Гук, Лейбниц, Флэми стед и прочие выдающиеся современники платили взаимностью, в не го можно включить Гельмгольца, Листера, Гарвея, Планка, Юнга, Гальтона, Резерфорда, Менделя, Пастера, Дарвина, Эйнштейна и мно жество других известных ученых. А Дж. Уотсон в своей известной книге «Двойная спираль» настойчиво подчеркивает, что если бы не всевозможные интриги и сопротивление коллег, подчас доходив шее до настоящего остракизма, он открыл бы структуру ДНК намного раньше (Watson, 1969, p. 109).

Межличностные отношения ученых накладывают печать не толь ко на восприятие научных идей, но и на их рождение. Например, научные выводы химиков Бертло и СенЖиля проистекали не столь ко из полученных ими данных, сколько из сильного желания опро вергнуть теорию нелюбимого ими Бертоле. И таких примеров нема ло. Но чаще связь между отношением ученых к научным идеям и отношением к их авторам бывает двусторонней. В эмпирических исследованиях продемонстрировано, что предметный конфликт (кон фликт между идеями) и межличностный конфликт (конфликт меж ду людьми) тесно взаимосвязаны и переходят друг в друга (Белкин и др., 1987). Отношение к ученому влияет на отношение к его идеям, а отношение к идеям сказывается на отношении к их автору. Восполь зовавшись терминологией К. Поппера, разделившего наш мир на «мир вещей», «мир людей» и «мир идей» (Поппер, 1983), можно ска зать, что связь между «миром идей» и «миром людей» циклична и обладает свойством самоиндуцирования, в результате чего эти «миры» разделимы только в абстракции.

В истории науки зафиксированы в основном негативные послед ствия этой взаимосвязи — неадекватное отношение к идеям изза конфликтов между людьми. Однако она может приводить и к пози тивным эффектам. Вопервых, теплые человеческие отношения меж ду учеными сплачивают их умы и облегчают творческое сотрудниче ство. В качестве свидетельств обычно приводятся примеры супругов Кюри и классиков марксизма30. Вовторых, и негативные отношения между учеными могут служить сильным стимулом научного поиска и приводить к получению значимых для науки результатов. Стрем

В последнем случае, правда, существует и другая версия — о том, что привязан ность Ф. Энгельса к К. Марксу объяснялась теплыми чувствами не столько лично к нему, сколько к его жене — Е. фон Вестфаллен.

Психология методологии

ление опровергнуть оппонента, вытекающее из личной антипатии к нему, часто порождает яркие (и строго научные) идеи, и поэтому, как отмечают многие исследователи науки, конфликт гораздо более характерен для нее, чем согласие.

Конечно, влияние межличностных отношений на научное обще ние не следует упрощать, трактуя его таким образом, будто ученые общаются только с теми, кто им приятен. Как справедливо отмечает В.П. Карцев, «изучая биографию любого современного ученого, напи санную с пониманием социальнопсихологических взаимоотноше ний, мы почти всегда убеждаемся в том, что существует некоторая непреодоломая сила, влекущая некоторых ученых друг к другу, несмо тря на их сложные отношения, на психологические коллизии и даже душевные страдания, которые это общение приносило» (Карцев, 1984, с. 51). Тем не менее, зависимость складывающегося у ученого круга научного общения от его человеческих преференций безуслов но существует, хотя и не выглядит однозначной.

При этом стоит отметить, что, хотя научная деятельность пол на конфликтов, как предметных, так и межличностных, в быту уче ные обычно проявляют себя как спокойные, покладистые и бескон фликтные люди, доставляющие мало хлопот своим женам, детям и знакомым. Исследователи науки обычно объясняют данное каче ство ученых следующим образом: они настолько сконцентрирова ны на своей профессиональной деятельности, что все остальное для них малозначимо. «Они выводят свою эмоциональную энергию профессиональными каналами» (Eiduson, 1962, p. 97), концент рируя свой конфликтный потенциал в науке. И не исключено, что именно «тихое» поведение ученых за пределами научного сооб щества во многом породило их образ как людей, живущих в «баш не из слоновой кости».

Несмотря на индифферентное отношение большинства людей науки к политике, в научном сообществе вокруг определенных пара дигм формируются различные кланы и группировки, весьма напоми нающие политические партии. Что стоит за приверженностью ученых общим моделям понимания и изучения реальности, таким, как науч ные парадигмы? Безусловно, их убежденность в адекватности свое го подхода к ее изучению, определенные исследовательские традиции, своеобразие познавательного опыта и т.п. Но не только это. Часто к названным причинам добавляются еще и субъективные интересы: ученые примыкают к определенной парадигме, потому что им выгод но к ней примкнуть. Поэтому за противостоянием парадигм нередко

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 78 / 328 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]