Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Психология и методология
.pdf
Уровень социума
именно на психологическом, а не на философском языке, исследовате
ли регулярно отмечают, что в основе нашего менталитета лежит глубо
кий невротический конфликт, обладающий всеми основными атрибу
тами массового невроза (Российское сознание.., 1994). Впрочем, на это
указывалось и раньше: Г.Г. Шпет, например, писал, что русскому наро
ду свойственна «специфическая национальная психология», проявле
ниями которой являются невротические симптомы: «самоединство,
ответственность перед призраком будущих поколений, иллюзионизм,
неумение и нелюбовь жить в настоящем, суетливое беспокойство о веч
ном, и др.» (Шпет, 1989, с. 53). К явно невротичным можно отнести
и такие качества русского народа, как «максимализм, экстремизм и фа
натическая нетерпимость» (Российское сознание.., 1994, с. 222), исто
рическая нетерпеливость, недостаток исторической трезвости, постоян
ное желание вызвать чудо (Булгаков, 1991), нигилизм, инфантильность,
радикализм, недостаточное чувство действительности, разлад между
словом и делом (Милюков, 1991), недисциплинированность, неспособ
ность идти на компромиссы (Кистяковский, 1992), мечтательность, лег
комысленность, недальновидность (Струве, 1991). Правда, отечествен
ные мыслители прошлого, в отличие от современных психотерапевтов,
не воспринимали эти качества как патологические, а иногда, напротив,
даже гордились ими. «Мы хотели бы сохранить и передать будущему
эти наши национальные черты мятежности и тревоги, эту упорную ра
боту над проклятыми вопросами, это неустанное искание Бога и невоз
можность примириться с какойлибо системой успокоения, с каким бы
то ни было мещанским довольством», — писал Н.А. Бердяев (Berdyaev,
1962, р. 6). Другие российские философы и литераторы тоже стреми
лись разглядеть в невротических чертах нашего менталитета признаки
почетной исключительности, представив их не в психопатологическом,
а в патриотическом ракурсе, что можно рассматривать как своего рода
психологическую защиту.
С недавнего времени особенности российского национального
характера стали предметом эмпирического изучения посредством
различных тестовых методик. Научное исследование психологичес
ких качеств наших соотечественников дало в целом те же результа
ты, что и их философское осмысление — оно продемонстрировало,
что нам явно свойственна повышенная невротичность и именно она
является стержневой особенностью российского менталитета, объе
диняя и результируя другие его свойства. Такие проявления этой
невротичности, как депрессивность, беспокойство, дезадаптирован
ность, истеричность и т.п. свойственна россиянам в большей степе
121
Психология методологии
ни, чем, например, американцам (Касьянова, 1994), хотя, разумеет
ся, не все наши соотечественники им подвержены.
Само собой разумеется, невротичность российского националь
ного характера имеет важные социальные проявления, которые не
только обусловливают повышенную склонность россиян к револю
циям (в психологии они рассматриваются не как форма взаимодей
ствия между социальными классами, а как проявление массового
невроза) и другим близким формам поведения, но и оказывают вли
яние на отечественную интеллектуальную культуру и, в частности,
науку. Разумеется, особенности российского менталитета наиболее
заметны в гуманитарных дисциплинах, которые более подвержены
влиянию социальных и психологических факторов, нежели естест
венные науки. Но их проявления можно обнаружить и в установках
отечественных естествоиспытателей, а также в соотношении естест
веннонаучной и гуманитарной составляющих российской науки.
Давно подмечено, что российской науке свойственен «невроз свое
образия» (Российское сознание.., 1994, с. 23), сам по себе очень специ
фичный и не похожий на невроз, подстегнувший формирование за
падной науки. Он проявлялся в отвержении оснований этой самой
западной науки и в настойчивых поисках «собственного пути». Про
граммы и призывы такого рода широко представлены в российской ин
теллектуальной традиции. К.С. Аксаков, например, сетовал: «Мы уже
полтораста лет стоим на почве исключительной рациональности евро
пейской, в жертву которой приносится наша народность; оттого именно
мы еще ничем и не обогатили науки» (Аксаков, 1992, с. 111). Ему вто
рил А.И. Герцен: «Нам навязали чужеземную традицию, нам швырну
ли науку» (Герцен, 1992, с. 124). А Н.И. Кареев писал: «Для нас это
(западная наука. — А. Ю.) — чужое платье, которое мы продолжаем но
сить по недоразумению» (Кареев, 1992, с. 176), и призывал к «обрусе
нию» науки, состоящему в «самостоятельной переработке усвоенного
с присоединением к нему того, что выработала сама русская жизнь»
(там же, с. 182). Еще категоричнее был И.А. Ильин, усматривавший
в западной науке «чуждый нам дух иудаизма, пропитывающий като
лическую культуру, и далее — дух римского права, дух умственного
и волевого формализма и, наконец, дух мировой власти, столь харак
терный для католиков»49 (Ильин, 1992, с. 440). По его мнению, чтобы
49
Отметим, что это весьма необычное восприятие западной науки, традиционно свя
зываемой не с католической, а с протестантской культурой.
122
Уровень социума
усвоить западную науку, «нам пришлось бы погасить в себе силы серд
ца, созерцания, совести и свободы или, во всяком случае, отказаться
от их преобладания» (там же, с. 440). И поэтому «русская наука не
призвана подражать западной учености ни в области исследования,
ни в области мировосприятия. Она призвана вырабатывать свое миро
восприятие, свое исследовательство» (там же, с. 442).
Одним из наиболее ярких проявлений свойственного российской
науке «невроза своеобразия» был ее «германский комплекс», который
выражался, вопервых, «в бесконечной славянофильской рефлексии
о методе своей философии — в бесконечном обсуждении вопроса
о необходимости перехода русского любомудрия от чужого способа
мышления (“немецкого рационального”, “формального и логическо
го”) к своему, “православнорусскому”» (Россия и Германия.., 1993,
с. 56), вовторых, «в превращении “немецкого типа философствова
ния” и вообще немецкой философии в символ западноевропейского
“духа жизни” (Хомяков) и в построении обширной системы симво
лических противопоставлений этому “духу” — “православнорусско
го” духа (“живого”, “целого” и т.п.)”» (там же, с. 56).
В «германском комплексе» российской науки не следует усмат
ривать нечто сугубо антигерманское, обусловленное плохим отноше
нием именно к этому народу и его культуре. Этот комплекс состоял
в отторжении западной науки вообще, а не ее собственно германской
составляющей. Тем не менее, вполне закономерно, что «невроз свое
образия» принял именно такую форму: Германия была для России
основным фокусом западной культуры, поскольку германская фило
софия «предельно выразила сущность европейского типа мышления
и европейских понятий о человеке и обществе» (там же, с. 77).
Однако следует отметить, что в российской науке стремление
к самобытности, даже перерастая в «невроз своеобразия», редко при
нимало характер ксенофобии и обычно компенсировалось способно
стью успешно ассимилировать чужие точки зрения. Н.И. Кареев, на
пример, считал, что заимствование достижений западной культуры
в сочетании с нашим собственным историческим опытом является
одной из главных особенностей и «источником силы» российской на
уки (Кареев, 1992). Мы всегда умели не только отвергать, но и пере
нимать чужой опыт, иногда воспринимая его абсолютно некритиче
ски, а также обогащать его своим, в результате чего некоторые
продукты западной культуры становились нам ближе, чем своим со
здателям (вспомним хотя бы марксизм). Подобный синтез не толь
ко открывал путь к построению своеобразных, подчас эклектичных
123
Психология методологии
систем знания, но и выполнял важные психологические функции,
в частности содействовал снятию одного из основных противоречий
российской интеллигенции, которое было следствием соединения
западного образования, да и вообще мировосприятия, и российского
образа жизни (Россия и Германия.., 1993).
Хотя ассимиляция систем знания и самого знания, выработанного
на Западе, не была проблемой для российской культуры, усвоение
европейского стиля мышления встречало значительные препятствия.
Нетрудно заметить, что описанные выше протесты Аксакова, Карее
ва, Ильина против западной науки касаются не полученного ею
знания, а характерного для нее стиля мышления. Западный стиль мы
шления с такими его ключевыми признаками, как атомизм, рациона
лизм, прагматизм и т. д., вызывал у отечественных исследователей
идиосинкразию прежде всего потому, что был выражением проте
стантизма, в то время как российский образ мышления, равно как
и российская наука в целом, испытал значительное влияние право
славия. Впрочем, православие, равно как и протестантизм, нельзя счи
тать самостоятельной детерминантой развития науки. Подобно тому,
как основы западной науки сложились под влиянием протестантской
этики, которая находилась в тесной связи с соответствующей рели
гиозной доктриной, но в то же время обладала достаточной автоно
мией от нее и выражала не столько религиозные догматы, сколько
базовые ценности того времени, особенности российской науки были
обусловлены не самой православной доктриной, а основными свой
ствами российской культуры, выраженными православием.
Одной из главных особенностей православной этики обычно счи
тается абсолютный приоритет духа над материей, центрированность не
на практических интересах, а на нравственном сознании. Поэтому не
удивительно, что под влиянием православия главной проблемой рос
сийской науки стала «проблема человека, его судьбы и карьеры, смысла
и цели истории» (Gavin, Blakeley, 1976, р. 16), а не практические про
блемы, находившиеся в центре внимания западной науки. В результа
те, несмотря на отдельные, весьма громкие успехи российских естество
испытателей, вплоть до XX века отечественная гуманитарная традиция
была куда богаче естественнонаучной. В этом отношении Россия за
нимала промежуточное положение между Востоком и Западом — меж
ду западной наукой, характеризующейся доминированием естествен
нонаучных дисциплин и главенством «парадигмы физикализма»
(Дубровский, 1981), и традиционной восточной наукой с такими ее
особенностями, как приоритет наук о человеке, примат духа над мате
124
Уровень социума
рией и др. (там же), причем по многим характеристикам российская
наука была ближе к восточной, чем к западной традиции.
Характерный для православия, так же как и для культуры Восто
ка, приоритет духа над материей предопределил не только общую те
матическую направленность российской науки, но и особенности ее
метода. Православному религиозному сознанию «свойственно боль
ше сосредоточиваться на небесном, абсолютном и вечном, на послед
них судьбах мира. Созерцание (курсив мой. — А. Ю.) — его высшее по
знание» (Коваль, 1994, с. 60). Культ созерцания, противопоставленного
экспериментальному методу западной науки, весьма характерен для
отечественной интеллектуальной традиции. И.А. Ильин, например,
утверждал: «Русский ученый призван вносить в свое исследователь
ство начала сердца, созерцательности, творческой свободы и живой от
ветственной совести» (Ильин, 1992, с. 442). По его мнению, это «не
значит, что для русского человека “необязательна” единая общечело
веческая логика или что у его науки может быть другая цель, кроме
предметной истины» (там же, с. 442). Но «рассудочная наука, не веда
ющая ничего, кроме чувственного наблюдения, эксперимента и анали
за, есть наука духовно слепая» (там же, с. 442), «русский ученый при
зван насыщать свое наблюдение и свою мысль живым созерцанием»
(там же, с. 442). Ильин отдает должное и «геопсихологическому» де
терминизму: «Созерцанию… нас учило прежде всего наше равнинное
пространство, наша природа, с ее далями и облаками, с ее реками, ле
сами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взирание, наша
мечтательность, наша созерцающая “лень” (Пушкин), за которой скры
вается сила творческого воображения» (там же, с. 437).
Конечно, универсализация методологии научного познания и впе
чатляющие успехи экспериментальной науки нанесли чувствительный
удар по нашей национальной традиции созерцания. И в результате
российская гуманитарная наука перешла в другую крайность — сейчас
она гораздо более скована позитивистской парадигмой и тяготеет к эм
пиризму, чем западная наука. Свидетельства тому — всплеск эмпири
ческих исследований в психологии, превращение результатов социо
логических опросов в высший критерий истины и т. д. Тем не менее,
«созерцательность» свойственна российскому менталитету и поныне.
В частности, «по данным ряда исследований для русского националь
ного самосознания вообще характерно “вчувствование”, а не “вдумыва
ние” в окружающую реальность, а это как раз и приводит к поспешным
импульсивным реакциям и выводам, к метанию от одной крайности
к другой» (Сикевич, 1996, с. 164). Исследование же особенностей рос
125
Психология методологии
сийской национальной психологии с помощью теста Люшера показа
ло, что среди всех цветов спектра наши соотечественники явно пред
почитают голубой, что интерпретируется как склонность к эстетиче
ской созерцательности (а также к сопереживанию, сензитивности,
доверию, самопожертвованию, преданности и т. д.). Впрочем, цветовые
предпочтения во многом зависят от индивидуальных особенностей
человека: малообразованные люди, например, предпочитают не голу
бой, а красный и коричневый (Российское сознание.., 1994).
Склонность к созерцательности, а также неприятие рационализ
ма и эмпиризма, присущие российской интеллектуальной традиции,
уходят корнями в моральноэтические основы православия. В част
ности, «рационализм был ассоциирован с эгоизмом, с безразличием
к общественной жизни и невключенностью в нее» (Gavin, Blakeley,
1976, р. 12). И поэтому «бунт против картезианства» (ibid., р. 101) —
основы и символа западного научного мышления — состоялся имен
но в России, где в противовес картезианству был сформулирован та
кой способ восприятия, как «мистический прагматизм» — «взгляд на
вещи, основными атрибутами которого служат неразделение мысли
и действия, когнитивного и эмоционального, священного и земного»
(ibid., с. 17)50.
Основные черты западного научного мышления вызывали у рос
сийских интеллектуалов сильное недовольство. Аксакова не устраи
вало, что в его рамках «все формулируется», «сознание формальное
и логическое» не удовлетворяло Хомякова, «торжество рационализ
ма над преданием», «самовластвующий рассудок», «логический ра
зум», «формальное развитие разума и внешних познаний» гневно
порицались Киреевским (Россия и Германия, 1993, с. 70). Этим ат
рибутам западного мышления противопоставлялись вышеупомяну
тое «живое миросозерцание», интуиция, «внутреннее ясновидение»,
эмоциональная вовлеченность в познавательный процесс. В основе
методологических принципов российской науки лежала идея о том,
что ее главная цель — не объяснение физического мира и решение
практических проблем, а понимание человека, и в первую очередь
50
Надо отметить, что авторы этого высказывания — американские философы У. Гэ
вин и Т. Блэкли — приписывают упомянутые качества, а также мессианское от
ношение к истории, ответственность за судьбы других народов и свободу от прак
тицизма также и американцам, стремясь продемонстрировать сходство россий
ской и американской культур и противопоставить их другим культурам (Gavin,
Blakeley, 1976).
126
Уровень социума
постижение России, что невозможно сделать рациональным, карте
зианским путем. «Старую Русь надобно угадать», — писал Хомяков.
«Все, что мы утверждаем о нашей истории, о нашем народе, об осо
бенностях нашего прошедшего развития, все это угадано, но не вы
ведено», — вторил ему Самарин. А Киреевский подчеркивал,
что «национальный “дух жизни” нельзя постичь “отвлеченнологи
ческим мышлением”, а можно — лишь “внутренней силой ума”»
(по: Россия и Германия, 1993, с. 57).
Разумеется, в России не без успеха развивалась и эксперимен
тальная наука: достаточно вспомнить Ломоносова, Менделеева, Сече
нова, Павлова и других ярких ее представителей. И неудивительно,
что именно эти персонифицированные символы приобрели наиболь
шую известность на Западе, где сформировался ошибочный образ
российской науки как экспериментальной и построенной на тех же
принципах, что и западная наука. Последняя восприняла эмпириче
ские достижения российских ученых, оставив без должного внима
ния плоды их «созерцания». Однако в реальной истории российской
науки, а не в западной ее интерпретации приоритет созерцательно
сти и проблем, которые могут быть осмыслены только этим способом,
обозначен достаточно четко. Поэтому такие герои, как, например, тур
геневский Базаров, проникнутые духом эмпиризма, рационализма
и презрения к отечественной гуманитарной традиции, встречали
в российском обществе весьма негативное отношение.
Преимущественно неэмпирический характер российской науки
был обусловлен не только общими приоритетами православия, но и бо
лее частными установками, предопределенными им. Как было показа
но выше, одним из оснований западной науки Нового Времени явилось
протестантское уважение к ручному труду, пришедшее на смену пре
небрежительному отношению к нему в античном и средневековом об
ществах и сделавшее возможным широкое распространение экспери
мента, который стал опорой и символом западной науки. Православной
же этике присуще неоднозначное отношение к труду, существенно от
личающееся от протестантского. Она предполагает уважение к труду,
но, вопервых, только к бескорыстному труду, не подчиненному праг
матическим целям, вовторых, в иерархии ее ценностей он стоит ниже
аскезы, молитвы, спасения, созерцания и поста (Коваль, 1994). Подоб
ное отношение православия к труду достаточно изоморфно воспроиз
водилось в отношении российской науки к эксперименту. В принципе
он поощрялся и культивировался ею, и она регулярно дарила миру
блестящих экспериментаторов. Но в то же время экспериментирова
127
Психология методологии
ние не рассматривалось как обязательное и основное средство научного
познания, вследствие чего оно играло в российской науке весьма
скромную роль, оттесняемое на второй план созерцанием, вчувствова
нием и другими подобными способами решения смысложизненных
проблем.
Специфика российского научного мышления проявлялась так
же в терпимости к неопределенности и противоречиям, абсолютно
неприемлемым для картезианского мышления. Одной из главных
особенностей российского менталитета считается «русская тради
ция жить с неопределенностью и двойственностью» (Gavin, Blakeley,
1976, р. 14), склонность к диалектическому (не только в марксист
ском понимании) мышлению, которая обычно трактуется в рамках
все той же «геопсихологической» логики как ментальное следствие
«бескрайности российских ландшафтов», хотя можно объяснить ее
и несколько иначе — как частный случай российской терпимости
вообще. Наша терпимость к неопределенности51 обнаруживает себя,
в частности, в том, что «эпистемологические проблемы, порожден
ные на Западе картезианским призывом к определенности, практи
чески отсутствует в российском историческом опыте» (ibid., р. 14).
В этой связи интересны наблюдения А. Маслоу о том, что «ученые,
стремящиеся к ясности и простоте, обычно избегают изучения гу
манистических и личностных проблем человеческой природы»
(Maslow, 1966, р. 131).
Естественными следствиями «созерцательности» российского
мышления были его оторванность от решения практических проблем,
а также особое состояние русской души, выражавшееся в ее «широ
те», вечном стремлении «в даль светлую», мечтательности и т.п.
Подобное состояние обычно обозначается в таких выражениях, как
«вселенское чувство» или «русский космизм». Плохо поддающееся
научным определениям, оно куда точнее выражено художественны
ми образами — например, в описании Л.Н. Толстым переживания
Пьера Безухова: «И все это — я, и все это — во мне». Ощущение «все
во мне», мечтательность, созерцательность, естественно, отвлекали
51
Описанная особенность российского мышления весьма любопытным образом про
является в языковой практике. Немецкими лингвистами, например, подмечено,
что для русских, говорящих на немецком языке, характерно слишком частое упо
требление безличных местоимений, интерпретируемое как желание уклониться
от высказывания собственного мнения, «спрятаться за неопределенность» (Рос
сийское сознание, 1994).
128
Уровень социума
русского человека от решения «земных» проблем и были плохо сов
местимы с прагматическими действиями, основой которых явля
ется стремление субъекта контролировать внеположное ему. Причем
не только дефицит прагматических намерений контролировать вне
положный субъекту мир, но и дефицит самого этого внеположного
мира, неразделенность субъекта и объекта иногда рассматривается
как одно из свойств российского мышления, причем преподносимое
его интерпретаторами в позитивном свете (Gavin, Blakeley, 1976).
В результате прагматический рационализм, послуживший основой
западной науки, будучи чуждым православию, в обеих своих состав
ляющих — и как рационализм, и как прагматизм — был не свойстве
нен российской науке. И поэтому «бунт против картезианства» состо
ялся именно в России.
3.4. КОЛЛЕКТИВИСТСКИЙ МЕССИАНИЗМ
Православное пренебрежение к практицизму проявилось не только
в когнитивных особенностях российской науки — в свойственных ей
методах познания и стиле мышления, но и в ее социальных характе
ристиках. Она всегда ставила перед собой в основном просветитель
ские, мировоззренческие, познавательные, но не коммерческие цели,
что нашло выражение и в ее общих ориентирах, и в нормативных
способах поведения ученых. В результате, например, она осталась
в стороне от громких споров о приоритете, которыми история за
падной науки была полна со времен конфликта между Ньютоном
и Лейбницем. А потенциально прибыльные открытия, например изо
бретения Ползунова или Попова, никто не стремился коммерциали
зировать или хотя бы должным образом оформить их приоритет
(именно поэтому, в частности, изобретателем радио был признан не
Попов, а Маркони).
Отсутствие у российских мыслителей стремления заработать
своим научным трудом замедлило появление в России профессии
ученого. В отличие от представителей западной науки, характеризу
емых А. Зиманом как «купцы истины» (Ziman, 1968), для российских
интеллектуалов был характерен не «купеческий», а скорее «толсто
вский» образ жизни. Они занимались наукой не ради того, чтобы
прокормиться, а для того, чтобы самореализоваться и удовлетворить
свое любопытство (но за государственный счет), а жили за счет сво
129
Психология методологии
их имений и других источников доходов. А такие представители рос
сийской науки, как, скажем, К.Э. Циолковский, не были профессио
нальными учеными, они зарабатывали себе на жизнь и на занятие
наукой чемто другим.
На первый взгляд, рассмотренные выше традиции российской
науки повернулись вспять в советское время, когда власть постави
ла перед учеными вполне конкретные задачи (оборонные, идеологи
ческие и т.п.), придала прагматическую направленность их работе
и стала за нее платить. Однако прагматическая переориентация кос
нулась науки в целом, сами же ученые попрежнему больше напоми
нали вольных художников, чем «купцов истины» — хотя бы потому,
что ничего не могли продать. Да и сами советские принципы во мно
гом являлись выражением российского менталитета, поэтому они
лишь несколько деформировали, но не нивелировали ее специфику.
В результате как в досоветское, так и в советское время российской
науке были присущи сходные черты.
Так, если одной из психологических предпосылок западной науки
послужил индивидуализм, сформировавшийся под влиянием проте
стантизма и во многом обусловивший характерный для нее атоми
стический стиль мышления, то в российской культуре под влиянием
православия вместо индивидуализма сложился принцип коллекти
визма, причем не в форме стремления помогать ближнему (оно более
характерно для рационального индивидуализма: помогу я, значит,
помогут и мне), а в форме патриотического культа служения обще
ству, который проявился и в науке.
В российской научной среде этот культ выражался в обостренном
реагировании на нужды общества, в непосредственном влиянии об
щих социальных потребностей на индивидуальную мотивацию уче
ных. М.Г. Ярошевский, например, показал, что такие представители
российской науки, как И.М. Сеченов и И.П. Павлов, свою научную
деятельность подчиняли решению не личных или узкопрофессио
нальных, а общесоциальных проблем, в результате чего основные за
просы и особенности российского общества определили тот путь,
которым пошла российская наука. Это отразилось не только в особен
ностях нашей социогуманитарной науки, но и в специфике вклада,
который внесли в мировую науку российские естествоиспытатели.
«Если Германия дала миру учение о физикохимических основах
жизни, Англия — о законах эволюции, Франция — о гомеостазе, то
Россия — о поведении» (Ярошевский, 1996, с. 29), поскольку «кате
гория поведения сформировалась в духовной атмосфере этой стра
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]