Призвание России

ности и в это время служит плохим мерилом для достоинства сво­его народа. К тому же надобно прибавить ещё другое замечание: нравственное достоинство человека высказывается только в обще­стве, а общество есть не то собрание людей, которое нас случайно окружает, но то, с которым мы живём заодно. Плодотворное со­чувствие общества вызывает наружу лучшие побуждения нашей души; плодотворная строгость общественного суда укрепляет наши силы и сдерживает худшие наши стремления. Путешественник вечно одинок во всем бессилии своего личного произвола. Весёлый разгул его эгоистической жизни не должен бы служить образчиком для суждения об общем достоинстве его домашней жизни; но не всем же приходит эта мысль на ум, а между тем как он гуляет по чу­жим краям (как крестьянин, заехавший на далёкую ярмарку, где его никто не знает и все ему чужие), земля, в которой он гостит, произносит суд над ним и по нём над его народом. Разумеется, та­кая ошибка возможна только в суждении о народах совершенно неизвестных; да разве Россия не неизвестная земля? Смешно бы было, если бы кто-нибудь из нас стал утверждать, что Россия сравнялась с своею западной братиею во всех отраслях или даже в какой-нибудь отрасли внешнего образования — в искусствах ли, в науке ли, в удобствах или щеголеватости житейских устройств. Поэтому благоговение, с которым русский проходит всю Европу, очень понятно. Смиренно и с преклонённою головою посещает он западные святилища всего прекрасного, в полном сознании сво­его личного и нашего общего бессилия. Скажу более: есть какое-то радостное чувство в этом добровольном смирении. Конечно, многие из наших путешественников заслужили похвалу и доброе мнение в чужих землях; но на выражение этого доброго мнения они всегда отвечали с добродушным сомнением, не веря сами своему успеху. Редкий, и тот, разумеется, хуже других, принимал похвалу как