Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призвание России
.pdf
вало. Человек со смыслом поймёт, что в Шекспире во сто раз более
весёлости, чем в Мольере; и тот, для кого из романов Диккенса,
и особенно из его сцен домашней жизни, светит тёплое солнышко
сердечной радости, не поверит обвинению Англии в скуке. Вместо
того чтоб сказать, что Англия невесела, я бы сказал, что Англия
не забавна, и слава богу! Знаешь ли ты, что весёлость не забавна?
Говорят ещё: «Англия — земля расчётов и промышленности,
англичанин живёт для денег и власти, и только что для денег и власти. Это полный, воплощённый, торжествующий материализм».
И такая нелепость сделалась тоже поверием. Недавно Кобден и товарищи его после десятилетней борьбы уничтожили систему пошлин на хлеб. Правда, и за это да будет им честь и слава, хотя цель
их была чисто промышленная, не без примеси, однако, лучшего
чувства, сострадания к рабочему классу. Вот энергетическая упорность промышленников, но из-за неё не следует забывать тридцатилетнюю борьбу Вильберфорса и его друзей, посвятивших всю
жизнь свою и невероятные труды на освобождение негров, дорого
стоившее и ничем ещё не окупившееся для Англии. Ему, подвижнику человеческого и христианского чувства, да будет большая
слава, и с ним вместе Англии, его родине! Аркрайт прилагает паровые машины к бумагопряденью в большом виде, он обещает миллионы отечественной промышленности. Ему не верят, на него нападают те, которых он должен обогатить; ломают его машины,
разбивают его фабрики; он принужден оставить Ланкастер и уходит в Ланарк, говоря: «Вам на зло обогащу вас», и английская торговля обогащается сотнями миллионов. Это славное проявление
человеческой силы, но разве менее силы в борьбе, долго волновавшей шотландскую Церковь, и в бескорыстных пресвитерах, оторвавшихся недавно от шотландского «Учреждения»? Разве не более
ещё силы в бедных священниках, которые, не зная ни покоя, ни от-
331
дыха, в продолжение двадцати или тридцати лет ежедневно борются с волнами и метелями для того, чтобы носить утешение слова
Божия полуодичавшим колонистам Канады? Виднее для всех усилия героев промышленности или политических партий, за ними
следит с жадностью подражательная Европа, но величественнее
и более достойна удивления энергия духовных начал, мало замечаемая остальным миром, который не думает им подражать и даже
не способен понимать их достоинство. Миллионы, сотни миллионов идут на торговые предприятия громадных размеров и невероятной смелости. Газетный люд, да близорукие путешественники,
да засохшие народы глядят на это с завистью, трубят про это с коленопреклонённою досадою да и начинают около себя водить глазами, придумывая, где бы найти миллионов, хоть поменьше Англии,
а всё-таки вдоволь. И Англия славится единственно землёю материализма, расчётов и денег потому только, что её подражатели
в ней ничего другого не видят и видеть не умеют. Действительно,
такая же предприимчивость торговли развилась в Бельгии и Голландии, развивалась в Северной Германии и даже во Франции. Размеры только поменьше; но десятки миллионов, употребляемых
беспрестанно на безвозвратный расход религиозных учений пуритан в бедной Шотландии, католиков и англиканцев в Англии (хоть,
например, в Лондоне, где около семи миллионов ассигнаций собрано в течение четырёх лет на построение церквей), всех сект
и миссионерских обществ, трудящихся по земному шару, десятки
миллионов, употребляемых на благотворительность общественную
и на благотворительность частную, в которой Англия уступает, может быть, одной России, — вот что принадлежит собственно характеристике Англии, а об этом-то и забывают.
Духовные силы скрываются за силами вещественными. Англия
не жалеет денег для высоких целей и для общей пользы; в этой
332
земле корысти и расчётов люди не жалеют денег даже для своего
удовольствия, и общество не жалеет их для удовольствия общественного. Например, в Лондоне, где так дорог каждый клочок
земли, из самого центра города тянутся один за одним великолепные парки Сент-Джеймский, Грин и Гайд-парк, и гуляющий
народ может идти с лишком семь вёрст по зелёному лугу под тенью старых дерев, не сворачивая ни вправо, ни влево. С другой
стороны, почти в таких же размерах тянется прелестный парк
Регента; далее, на восточном конце, собственно для бедных его
жителей, город разводит новый парк Виктории величиною в несколько сот десятин. Наконец, бесчисленные скверы и парки лондонские, взятые вместе, занимают пространство более иной знаменитой столицы. Вот один пример из многих. Потом, поглядите
на парки, на сады и дорогие заведения у землевладельцев больших
и малых, на домики, которые так мило выглядывают из зелени,
на всю роскошную уютность жизни, и вы догадаетесь, что деньги
и расчёт — не всё для англичан. Я знаю, что и другие народы стали
с недавнего времени перенимать у них и парки, и сады; но далеко,
далеко подражателям до оригинала своего, и знаешь ли, почему?
По весьма простой причине. Зелень и лес — давнишняя любовь
английского народа. Жизнь историческая заключила его в большие города, но в душе он и теперь житель села и страстный любитель древесных теней. Как русский человек поёт чистое поле
и мураву шёлковую («Ах ты, поле моё, поле чистое...»), так английская песня теперь говорит: «Как весело, весело в тихом зелёном
лугу» («It’s merry, it’s merry in good green wood»). За то и деревья,
которые полюбил англичанин, полюбили его — разрослись у него
великолепными парками и рощами, дали ему густую тень и наслали чудные вдохновения на его поэтов, от старика Шекспира
до наших дней.
333
Говорят: сила Англии в её промышленности и торговле. Тут есть
доля правды; но Англия не была торговою страною, когда в Средние
века она наступала на горло Франции и венчала своего короля
на французский престол; она не была землёю торговою тогда, когда
боролась с Испанией, грозою всей Европы; когда при Кромвеле она
предписывала законы всем державам Запада или когда клала непреодолимые преграды силе властолюбивого Людовика. В наше
время она обратилась к промышленности под влиянием новых
исторических законов, но царствует она в промышленности в силу
той внутренней энергии, которая поставила её так высоко в других
областях человеческой деятельности. Уатт был только одним из лучей Ньютонова светила. Струя поэзии, так великолепно излившаяся в Шекспире, не иссякла и бьёт ещё богато из английской земли
в Байронах, Скоттах и Диккенсах. Практическая сила Нельсонов,
Куков и Клайвов, торговая смелость Аркрайтов растут на той же почве, на которой воспитываются Вильберфорсы, Говарды, Матьюсы
и тысячи миссионеров. Оттого-то громадная фабрика, грустное
явление в целом мире, представляет в Англии какой-то характер
смелой поэзии. Для самой Англии денежный вопрос важен только
по необходимости, а всякий духовный вопрос важен по сочувствию.
Душа, утомлённая серьёзным материализмом Германии и улыбающимся материализмом Франции, отдыхает в Англии и вместе
с нею позволяет себе смеяться над её Домбеями и над путешественниками, которые, кроме Домбеев, ничего в ней видеть не умеют.
Кажется, прав был рулевой на «Тритоне». Я полюбил его старую
Англию; да, видно, я любил её и прежде, может быть, оттого, что
её имя происходит от угличан.
Но что же Англия? Мой ответ будет: это земля, в которой борются тори с вигами. По-видимому, определение моё не ново и неполно, но дело в том, что виги и тори, о которых так много говорят
334
и пишут, совсем ещё не определены и не имеют ничего общего
с теми мыслями, которые мы привыкли с ними связывать. «Виг —
либерал, друг человечества, свободы и успеха, враг налогов и привилегий; тори — консерватор, враг всякого движения вперёд, всякой
свободы, всякого усовершенствования, защитник всякой стеснительной привилегии и всех налогов, падающих на большинство народа», и прочее, и прочее. «Виг — демократ, тори — аристократ»
и тому подобное. Такие понятия просты, удовлетворительны, дают
право понимать газеты, говорить об Англии и даже, смотря по вкусам или выгодам, полюбить ту или другую партию, того или другого деятеля. Вообще такие понятия удобны. Жаль только, что они
не дают нисколько возможности понимать дела и жизнь Англии
и совсем не похожи на действительность. Виг, друг свободы, тянется изо всех сил уничтожить свободу преподавания, которую отстаивает тори, как известно всем тем, кто следил за спором, поднятым
во время мельбурнова управления. Тори нападает на налог в пользу
колоний и на привилегии колониальной торговли, а за них вступаются виги. Это видно было несколько раз во время спора о налоге
на сахар. Виг, друг свободы и демократ, уличён в последнее время
самими англичанами в том, что он ввёл и долго поддерживал в Англии власть аристократическую, созданную по образцу Венеции,
между тем как тори восставал против неё и боролся с нею. Централизация, всегда гибельная для свободного развития жизни во всех
её отраслях, находит постоянно защитников в вигах и врагов в тори.
«Тори — консерватор, а виг — друг прогресса», а между тем усовершенствования в законах, в учреждениях, в устройстве общественном произошли столько же от тори, сколько от вигов. Это можно
доказать историею всего последнего столетия и даже самою историею парламентской реформы. Наконец, благородные голоса
в пользу человечества и правды, против насилия и бессовестных за-
335
воеваний раздаются чаще из рядов тористской партии, чем от вигов.
Стоит только вспомнить недавние происшествия в Кабуле и Китае,
чтоб в этом убедиться. Итак, обыкновенные понятия о вигах и тори
надобно бросить, как никуда не годные. В Англии эта запутанность
понятий повела к тому, что самые названия вигов и тори выходят
из употребления; а между тем они имеют смысл, и смысл истинный,
к несчастью, искажённый определениями, основанными на поверхностном наблюдении и на явлениях совершенно случайных. Виги
и тори считаются партиями политическими, и в этом величайшая
ошибка. Согласно с характером самой Англии, земли гораздо более
социальной, чем политической, должно признать в них партии социальные, и тогда внутренняя жизнь самой земли сделается понятною. Прибавим к этому характер религиозный английского
общества, и тайна вигизма и торизма уяснится вполне. Но для этого надобно мне сказать тебе несколько слов об истории.
История Англии требует полного пересмотра. Саксонцы завоевали землю британцев в то же почти время, когда другие народы
германские завоевали другие области Римской империи, но они
завоевали её иначе и с другою целью. Франку, лангобарду и готу,
издавна жившим жизнью дружинною, нужны были корысть и рабы. Саксонцу, привыкшему к земледелию, нужна была земля. Бесспорно, малая часть побеждённых была обращена в рабство,
но большая часть или погибла, или удалилась в западные области
и продолжала борьбу. Это уже доказывается и тем, что почти все
места и урочища восточной и средней Англии утратили свои прежние названия и получили названия саксонские. Победители разделили между собою землю и принялись за сельский труд. Они
составили не аристократию, а народ и общины, управляемые общим вече (вит-тагом). Дальнейшее развитие было испорчено многими историческими обстоятельствами и особенно междоусоби-
336
ями и нашествиями датчан. Аристократическое начало развилось.
Саксонское царство пало под ударами французских норманнов,
но подавленная саксонская стихия не утратила силы и некоторой
самобытности. В ней победитель-норманн уважал нравственное
достоинство, доказанное самим сражением при Гастингсе, в котором несчастный Гарольд оспаривал целый день победу против неприятеля, втрое многочисленнейшего. Раздоры между норманнами снова возвысили значение саксонского народонаселения. Бароны вызвали его к новой жизни, для того чтобы найти в нём
опору. В этом деле особенно отличился хитрый, но смелый и энергический Монфорт Лейчестерский. Начатое баронами было продолжено по необходимости королями рода Плантагенетов, и особенно величайшим из них, Эдуардом Первым. Побеждённый
и победитель слились окончательно в один язык, в одну живую
силу, и эту силу узнала Франция. С гордостью вспоминает англичанин, с досадою помнит француз имена Пуатье и Азинкура, где,
по-видимому, горсть англичан побеждала огромные ополчения
Франции; но эти победы были делом не рыцарей, которых мужество было равно с обеих сторон. При английском рыцаре были
зелёный кафтан линкольнского стрелка и бодрое сердце вольного
поселянина (йомена); при французском была толпа бездушных
вассалов, годных только для резни и всегда готовых к бегству. Англия побеждала, потому что у неё, и только у неё, был народ.
Страшная борьба Йорка и Ланкастера, погубившая столько родов
норманнских, укрепила саксонцев. Свирепые дружины баронов
резались между собою, но не смели грабить и губить поселян. Таково свидетельство французских летописцев, и оно напоминает
русскому сердцу, что и наши галицкие князья просили польских
магнатов щадить во время войны безоружные деревни. Жизнь
Англии развивалась самобытно из своих собственных начал.
337
По словам современных французов, англичанин гордился тем, что
он управляется своим обычаем, а не римским правом. Учёный
юрист романской Европы смеялся над этим, но история готовила
оправдание обычая народного и торжество его над землями, управляемыми чужеземным правом. Борьба двух Роз кончилась, утомлённая Англия отдохнула и окрепла под сильною рукою и тяжёлою
славою Тюдоров. Прошли и Тюдоры, и ожили все прежние начала,
и два века с половиною создали теперешнюю Англию.
Таково было развитие народного начала. Ещё важнее было начало религиозное. Кельты и кумры британские приняли христианство рано, в его полной чистоте, и содержали его с ревностью
и любовью. Все споры Востока, все богословские учения отзывались
в Британии и далёкой Ирландии: церковное предание находило
в них жарких и неколебимых защитников. От кельтских проповедников приняли веру скотты и пикты, хотя нет сомнения, что
друидизм и какая-то странная смесь христианства с друидизмом
не были совершенно побеждены, даже в самой Британии. При шли
саксонцы-идолопоклонники. Кельты-христиане погибли или бежали в горную область Кумберланда и Валлиса. Завязалась упорная
и кровопролитная война, но, несмотря на неё, побеждённые кельты нашли учеников в победителях-саксах. Успехи обращения были замедляемы народною враждою, но новая сила проповеди явилась с юга. Григорий Великий прислал Августина в Британию,
и саксонцы послушались мудрого учителя: мало-помалу вся Октархия приняла христианство.
Таким образом, вера просветила острова Британские, но обращение идолопоклонников, кельтов и саксов, не было похоже
на обращение готов, франков или лангобардов. В Испании, Италии
и Галлии победители-германцы принимали христианство из подражания, из случайных выгод, из расчётов политических, даже
338
от соблазна римской жизни и римской роскоши: новые христиане
были хуже старых язычников. Островитяне — саксонцы и кельты
приняли веру из убеждения и любви, и она приносила богатые плоды в их жизни духовной. Священные песни раздавались на языке
народном, многочисленные богословские школы хранили чистоту
учения и распространяли на всём Западе свет просвещения и строгость христианской жизни. Ирландия заслуживала имя Острова
Святых; десятки царей и князей саксонских, в полном блеске силы
и власти, бросали свет и власть и уходили в тишину монастырских
келий; кельтские проповедники, такие как Колумб или Галл, начинали обращение Германии в христианство, и великое дело, начатое ими, довершалось ревностью саксонцев — Виллебродов и Бонифатиев. Таково было в Англии развитие духа религиозного, но,
к несчастью, с самого начала борьба Церкви кельтской, вполне
независимой и православной, с учением римских проповедников,
отчасти уже заражённых римскою односторонностью, посеяла
семена раздора; потом торжество римской партии, хитрость монашеских орденов и полуфанатическая, полулукавая энергия таких
людей, как Дунстан, подавили характер чисто вселенской и православной английской Церкви: она допустила многие искажения
и уже вполне никогда не исправлялась, хотя и получила снова некоторую свободу при последних царях саксонских. Завоевание
норманнов было также торжеством римской власти, покровительствовавшей норманнам. Прежняя свобода, утраченная уже, проявлялась только в расколах Лоллардов, в попытках к исправлению
церковному Виклефа и ему подобных учёных. Вскоре и это сопротивление казалось побеждённым, и целость римского католицизма — утверждённою навек. Соединение сильной религиозной
жизни с живым общественным началом в народе (хотя и искажённым от упадка общины сельской) обещало, по-видимому, стройное
339
и почти бесконечное развитие земли англосаксов, но семена неизбежного зла скрывались в этом крепком и здоровом теле.
Всякое общество находится в постоянном движении; иногда
это движение быстро и поражает глаза даже не слишком опытного наблюдателя, иногда крайне медленно и едва уловимо самым
внимательным наблюдением. Полный застой невозможен, движение необходимо, но когда оно не есть успех — оно есть падение.
Таков всеобщий закон.
Правильное и успешное движение разумного общества состоит из двух разнородных, но стройных и согласных сил. Одна из них
основная, коренная, принадлежащая всему составу, всей прошлой
истории общества, есть сила жизни, самобытно развивающаяся
из своих начал, из своих органических основ; другая, разумная сила личностей, основанная на силе общественной, живая только
её жизнью, есть сила, никогда ничего не созидающая и не стремящаяся что-нибудь созидать, но постоянно присущая труду общего
развития, не позволяющая ему перейти в слепоту мертвенного
инстинкта или вдаваться в безрассудную односторонность. Обе
силы необходимы, но вторая, сознательная и рассудочная, должна
быть связана живою и любящею верою с первою, силою жизни
и творчества. Если прервана связь веры и любви — наступают раздор и борьба. Англия была землёю христиански религиозною,
но односторонность западного католицизма, восторжествовавшего вполне, обусловливала и вызывала протестантство. Оно родилось
в Германии, перешло в Англию и было принято ею, но Англия,
принимая протестантство, не познала его характера. Память о некогда свободной Церкви и о недавних борьбах для сохранения
этой свободы обманывала англичан: они уверяли себя, что они сохраняли неизменность, когда они явно изменились или реформировались, отстраняя или отвергая то, что в продолжение долгих лет
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]