Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Призвание России
.pdf
дей, которые должны бы быть русскими, вторящих словам французов и немцев. Разве первый день Пасхи в России не соблюдается
так же строго, как воскресенье в Англии? Разве во время Великого
поста пляшут хороводы или раздаются песни в русских деревнях?
Разве есть какие-нибудь общественные увеселения даже в большей
части городов? Конечно, в больших городах представляются исключения, но надобно понять эти исключения и их причины.
В России высшее общество так просвещено и проникнуто такою
духовною религиозностью, что оно не видит нужды во внешностях
народного обычая. Англия не имеет этого счастья и поэтому строже соблюдает общий обряд. Но, скажешь ты, если я магометанин,
я праздную пятницу; если я жид, я праздную субботу; в обоих случаях какое мне дело до английского воскресенья? Правда; но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а народ английский
полагает, что он в Англии дома.
Я не стану тебе рассказывать о своём житье-бытье в Лондоне,
о своих поездках в Оксфорд или Гамптон, о парках, замках и садах,
которым вся Европа подражает — и подражать не умеет, об изумрудной зелени лугов, о красоте вековых деревьев, и особенно дубов,
которым ничего подобного я в Европе не видал, несмотря на то, что
я видал немало лесов, в которых, может быть, никогда не стучал топор дровосека: всё это останется для наших вечерних бесед и рассказов. Я скажу тебе, только вкратце, про впечатление, произведённое на меня Англией, и про понятие, которое я из неё вывез.
Я убеждён, что, за исключением России, нет в Европе земли,
которая бы так мало была известна, как Англия. Ты назовёшь это
парадоксом; пожалуй, ты посмеёшься над моим убеждением, я и
на это согласен. Сперва посмейся, а потом подумай, и тогда ты поверишь возможности этого странного факта. Известия об Англии
получаем мы или от англичан, или от иностранных путешествен-
321
ников. Нельзя полагаться ни на тех, ни на других. Народ, точно так
же, как человек, редко имеет ясное сознание о себе; это сознание
тем труднее, чем самобытнее образование народа или человека
(разумеется, что я говорю о сознании чисто логическом). К тому
же должно прибавить, что из всех земель просвещённой Европы
Англия наименее развила в себе философский анализ. Она умеет
выразиться целою жизнью своею, делами и художественным словом, но она не умеет отдать отчёт о себе. Иностранные путешественники могли бы сделать то, что невозможно англичанам,
но и тут встречается важное затруднение. Англия, почти во всем
самобытная, сделалась предметом постоянного подражания, а неразумение есть всегдашнее условие подражания. Человек ли обезьянничает человеку или народ ломается, чтобы сделаться сколком
другого народа, — в обоих случаях человек или народ не понимают
своего оригинала: они не понимают того цельного духа жизни,
из которого самобытно истекают внешние формы; иначе они
бы и не вздумали подражать. Подражатель — самый плохой судья
того, кому подражает, а таково отношение остальных народов
к Англии. Вот простые причины, почему жизнь её и её живые силы остаются неизвестными, несмотря на множество описаний,
и почему все рассказы о ней наполнены ложными мыслями, которые, посредством повторения, обратились почти в поверье.
«Англичане негостеприимны, не любят иностранцев даже
до такой степени, что не позволяют у себя иностранного наряда».
Это мы слышим от многих путешественников, даже от русских.
По собственному опыту я могу сказать, что в этом нет ни слова
правды, и убеждён, что все русские, которые бывали в Англии, согласятся со мной. Нигде не встречал я больше радушия, нигде такого дружеского искреннего приёма. Конечно, нет в Англии того
безразборчивого растворения дверей перед всяким пришлым,
322
которое кое-где считается гостеприимством; быть может даже,
английская дверь растворяется тугонько; но зато кто в английский
дом взошёл, тот в нём уже не чужой. Англичанин не совсем легко
принимает гостя, но это потому, что, принявши его, он будет его
уважать. Такое понятие, конечно, не показывает недостатка в гостеприимстве. Мои знакомые в Лондоне не жалели никаких хлопот, чтобы доставить мне возможность видеть всё, что мне видеть
хотелось, а в Оксфорде они нарушили даже свои собственные обычаи для того, чтобы угостить меня по обычаям русским. То же самое испытал и другой русский путешественник, посетивший Англию за год прежде меня. Иностранцы обвинили Англию в негостеприимности, потому что не поняли истинного английского
понятия о госте, а англичане не умеют себя оправдать, потому что
предполагают свои понятия в других народах.
«Англичане не любят иностранцев и даже не терпят иностранного наряда». Конечно, нельзя сказать, чтобы англичане оказывали
большую любовь иностранцам; да я не слишком ясно понимаю,
за что какой бы то ни было народ должен бы особенно любить иностранцев. Иная земля любит их, как своих учеников; француз любит
их, как зрителей, которым он может сам себя показывать. Англичанину они не нужны, и поэтому он остаётся к ним довольно равнодушным, это очень естественно. Но если англичанин узнаёт
в иностранце не праздно шатающегося бездомника, не разгулявшегося трутня, а человека, искренно и добросовестно трудящегося
на поприще всемирного общения, дело переменяется, и радушный
дружеский приём доказывает иностранцу глубокое сочувствие английского народа. С другой стороны, предубеждение, будто
бы в Англии даже наряд иностранный нетерпим, совершенно несправедливо. Я это видел и испытал. Решившись, несмотря на предостережение знакомых, нисколько не переменять своей обыкно-
323
венной одежды, ходил я в Англии, как и везде, в бороде (а бород
в Англии не видать), в мурмолке и простом русском зипуне, был
на гуляньях, в многочисленных собраниях народа, бродил по глухим, но многолюдным и, как говорят, полудиким закоулкам Лондона и нигде не встречал ни малейшей неприятности. В то же самое
время французы жаловались на неприятности, несмотря на то, что
их платье было, по-видимому, гораздо ближе к английскому. Отчего такая разница? Причина очень проста. Я, как русский, ходил
в одежде, французы ходили в наряде; а англичане не любят очевидных притязаний. Это — черта народного характера, которую можно хулить или одобрять, но которая ничего не имеет общего с неприязнью к иностранцам. Вообще, я думаю, что Англия равнодушна к иностранцам, и этого осуждать не могу; но привет и ласки,
с которыми на улицах, на пароходах и лавках встречали англичане
русских детей в их русском платье, заставляют меня даже предполагать, что это равнодушие несколько смешано с дружелюбием.
Говорят ещё: «Англичане — народ чопорный и церемонный».
Опять ложное мнение. Правда, англичанин очень любит белый
галстук и едва ли не прямо с постели наряжается во фрак; правда,
он редко заговаривает с незнакомым и не любит, чтобы незнакомый с ним заговаривал; он представляет, наконец, какую-то чинность в обхождении, несколько похожую на чопорность. Но опять
это должно понять, и обвинение исчезнет. Англичанин любит белый галстук, как он любит вообще опрятность и всё то, что свидетельствует о ней. В бедности, в состоянии, близком к нищете,
он употребляет невероятные усилия, чтобы сохранить чистоту;
и комиссары правительства в своих разысканиях о страдании низших классов совершенно правы, когда рассказывают о нечистоте
жилищ как о несомненной примете глубочайшей нищеты. Поэтому белый галстук не то для англичан, что для других народов. То же
324
самое скажу я и о фраке. Это не наряд для англичанина, а одежда,
и одежда народная. Кучер на козлах сидит во фраке, работник
во фраке идёт за плугом. Можно удивляться тому, что самая уродливая и нелепая из человеческих одежд сделалась народною, но что
же делать? Таков вкус народный. Ещё страннее и удивительнее
видеть, что люди из другого народа бросают своё прекрасное, своё
удобное народное платье и перенимают чужое уродство, я говорю
это мимоходом. Во всяком случае, должно признать, что фрак чопорен у других и нисколько не чопорен у англичан, хотя он одинаково бестолков везде. Нельзя не признаться, что отношение англичанина к незнакомому несколько странно: он неохотно вступает
с ним в разговор. Конечно, и эта черта очень преувеличена в рассказах путешественников-анекдотистов; по крайней мере, ни во
время путешествия по Европе, ни в Англии я не был поражён ею,
вступал с островитянами в разговор без затруднения и находил иногда более труда развязать язык иному немцу, особенно графского
достоинства, чем английским лордам; за всем тем, я не спорю в том,
что они менее приступны, чем наши добродушные земляки или
говорливые французы. Трудно судить о народе по одной какойнибудь черте. Англичанин, выходя из кареты, в которой он разменялся с вами двумя-тремя словами, очень важно подаёт вам своё
пальто с тем, чтобы вы помогли ему облачиться. Вам это покажется крайнею грубостью, но он ту же услугу окажет и вам. Таков обычай. Англичанин неохотно вступает с вами в разговор. Вам это кажется неприступностью, но во многом он скорее других готов
дружиться с незнакомым и верить новому знакомому. Так, например, весьма небогатый англичанин, с которым я два дня таскался
по горам швейцарским, встретив меня в Вене в совершенном безденежье, почти заставил меня принять от него деньги на возвратный путь и насилу согласился взять от меня расписку; а должно
325
заметить, что всё богатство, которое он мог при мне заметить, состояло в старом сюртуке и чемодане величиной в солдатский ранец.
Англичанин вообще не очень разговорчив, он и подавно неразговорчив с иностранцем; это не чопорность и не церемонность.
Смешно бы было брать на себя разгадку всякой особенности в каком бы то ни было народе, и я не берусь объяснить эту черту в англичанах; но, может быть, объяснение её состоит в том, что слово
в Англии ценится несколько подороже, чем в других местах; что
о пустяках говорить не для чего, а о чём-нибудь подельнее говорить
с незнакомым действительно неловко в земле, в которой разница
мнений очень сильна и часто принимает характер партий. Я не берусь доказывать, чтобы Англия ни в чём не имела лишней чопорности: это остаток очень недавней старины. Тому лет сорок общество во всей Европе было чопорно, а Англия меняется медленнее
других земель, но на этом останавливаться не для чего, и мне кажутся решительно слепцами те, которые не замечают во многом гораздо более простоты у англичан, чем где-либо. Пойдите по лондонским
паркам, даже по Сент-Джеймскому, взгляните на игры детей и на
их свободу, на группы взрослых, которые останавливаются подле
незнакомых детей и следят за их играми с детским участием. Вас
поразит эта простота жизни. Пойдите в Гайд-парк. Вот несётся цвет
общества на лёгких статных лошадях, всё блещет красотою и изяществом. Что ж? Между этими великолепными явлениями аристократического совершенства являются целые кучки людей на каких-то
пегих и соловых клячонках, которые точно так же важно разгуливают по главным дорогам, как и чистокровные лорды на своих чистокровных скакунах. Это горожане, богатые, иногда миллионные
горожане. Что им за дело до того, что их лошади плохи и что они
сами плохие ездоки! Они гуляют для себя, а не для нас; для своего
удовольствия, а не для показа. Это простота, которой себе не по-
326
зволят ни француз, ни немец, ни их архичопорные подражатели
в иных землях. Поезжайте в Ричмонд, в этот чудный парк, которого
красота совершенно английская, великолепная растительность
и бесконечная богатая пёстрая даль, полусогретая, полусокрытая
каким-то светлым голубым туманом, поражают глаза, привыкшие
даже к берегам Рейна и к прекрасной природе юга. Тысячи экипажей ждут у решётки, тысячи людей гуляют по всем дорожкам;
на горе, по широкому лугу, мелькают кучки играющих детей; хохот,
весёлый говор несётся издали. Поглядите: все ли это дети? Совсем
нет. Между детьми, и с ними, и отдельно от них играют и бегают
взрослые девушки со своими ровесниками, так же весело и бесцеремонно, как будто дети, и они принадлежат если не высокому,
то весьма образованному обществу. Они словно дома, и им опять,
как ездокам в Гайд-парке, нет никакого дела до вас. Я это видел, и не
раз. А где ещё увидите вы это в Европе? И разве это не простота
нравов? Сравните словесность английскую с другими словесностями, и то же опять поразит вас; сравните пухлую, фразистую, цветистую и кудрявую речь французского депутата с простым, несколько
сухим, но энергетическим и резким словом английского парламентария. Вслушайтесь в эти шутливые выходки, в этот поток едкой
иронии и в громкий непритворный смех слушателей и скажите
потом — где простота? А Англия считается чопорною, а вечно актерствующая Франция простою. От слов перейдите к делу. Где делается оно проще и где такие мало сложные средства дают такие
огромные результаты? Где ум идёт к цели так прямо? Человек триста собралось в большой комнате в вечных своих чёрных фраках,
сидят кто как попал, почти в беспорядке; иной полулежит, иной
дремлет; один какой-нибудь из присутствующих говорит со своего
места: это парламент, величайший двигатель новой истории. Человек пять-шесть съехались запросто, по-видимому, для того, чтобы
327
истребить несколько дюжин устриц: это директора Ост-Индской
компании, и за устрицами решаются вопросы, от которых будет
зависеть судьба двухсот миллионов людей, дела Индии и Китая.
Кстати, об этой компании. Не могу не повторить тебе рассказа,
слышанного мною в Англии. Обедал я у богача-негоцианта, занимающегося особенно усовершенствованием машин. В небольшом
числе посетителей был один старичок, некогда участвовавший
в правлении компании. Говорили о том и сём, зашла речь и об ОстИндии и об её управлении. Старичок рассказал следующее. Тому
лет двадцать пять генерал-губернатор сделал представление о недостаточном числе служащих в Ост-Индии. По его представлению,
число их было значительно увеличено; недостаток оказался ещё
сильнее. Через три года — новое представление и новое умножение
администраторов, но недостаток в них оказался ещё сильнее. Года
через три опять горе, и опять тот же результат. Наконец, через несколько лет, входит новый господин губернатор с таким же представлением. Съехался совет директоров и с ними множество членов
компании. Предложение прочтено, и начались споры. Человека два
жаловались на усиливающийся расход и хотели отказать в просьбе
господина губернатора, но огромное большинство было за неё: доказывало необходимость усиления администрации, невозможность
порядка и справедливости без неё и особенно глубокую необразованность Индии, требующую сильной и строго дисциплинированной администрации. После трёхчасового спора все согласились,
кроме одного немудрого акционера, который до тех пор молчал.
Спросили его мнения; он отвечал добродушно: «Господа, как я ни
слушаю, я всё-таки ничего не понимаю. Говорят, тому 12 лет было
в Ост-Индии слишком мало администраторов; прибавили их число — недостаток оказался сильнее, чем думали; через три года опять
прибавили столько же, потом опять столько же, а теперь просят
328
ещё больше, и всё будет мало. Говорят, индийцы народ непросвещённый и непохожий на нас. В Индии я не бывал и не спорю со знатоками; но, по моему разумению, мы вошли в дурную колею: мы сажаем, сами того не зная, растения слишком многоплодные. Мы прибавим теперь администраторов, а года через два придётся их число
удвоить, и кончится тем, что к каждому непросвещённому индийцу
придётся приставить по двое просвещённых англичан-администраторов; а между тем расход растёт, дела путаются и акции падают —
недолго до беды. Мой совет вот каков. У индийцев совесть хоть и не
похожа на нашу учёную совесть, а всё же какая-нибудь да есть. Дадимте простор индийской совести, позовём на помощь индийский
ум да убавимте администраторов покуда наполовину. Авось будет
лучше, а экономия будет покуда наверное». Все присутству ющие
переглянулись, рассмеялись и согласились. Опыт начат был с Цейлона; он удался. Совесть и умы были пробуждены, расходы убавлены,
и дела пошли несравненно лучше. Хозяин наш заметил на это: «Плоха фабрика, в которой вся сила уходит на тренье колёс, а доход на их
подмазку», и потом он и старичок налили себе по большому стакану мадеры, кивнули друг другу головою и выпили за здоровье друг
друга. Я тебе повторяю этот рассказ потому, что он в моём мнении
резко характеризует английский ум и ход дела в Англии. Другие народы лезут на ходули, красуются, актёрствуют или путаются в многосложности хитрейших устройств и слывут простыми. Англия
везде идёт просто, а слывёт чопорною и искусственною, потому что
имеет кое-какие обычаи, странные и непонятные для путешественников: это бессмысленное и смешное поверье. Простота общественная не может быть без простоты частной жизни.
Говорят: «Англичане невеселы, страдают вечною скукою и наводят скуку на всех». Странное дело! Эта вечно скучающая земля
исстари себя называет весёлою, «merry old England» («старая весё-
329
лая Англия»). Должно быть, она не догадывается и не замечает, что
ей скучно, а кому же бы лучше её про это знать? Такое прозвище
трудно приписать самолюбию. Самолюбие может уверить народ,
что он красив, силён, нравственен и так далее; едва ли оно может,
едва ли даже оно станет уверять его, что он весел. Конечно, можно
предположить, что это старая поговорка, утратившая свой смысл;
но и такая догадка была бы крайне произвольна. Где живее и многочисленнее народные игры? Где такое огромное стечение жителей
на всякую общественную забаву от благородной скачки конской,
в которой участвует вся гордость аристократии, и от живописных
регат по Темзе, в которых спорят между собою университеты и города, до кулачного боя, в котором выражается вся упрямая энергия
народа, и до петушиного и собачьего боя, в котором англичане радуются тому, что умели передать животным качества, давшие
им самим такой великий перевес в их долгих борьбах с другими
народами? Но весёлость весёлости рознь. Сдержанное чувство англичанина не для всех понятно, и чем пустее человек, тем менее
способен он понимать истинную и глубокую весёлость, как и всякое искреннее и глубокое чувство. Конечно, много страданий и забот прибыло с веками, много подлилось жёлчи к крови англичан
и много врезалось морщин на челе весёлой Англии; но прежний
характер ещё не совсем изменился. Не все умеют отличить смех,
крик, пляску от весёлости истинной. Вечное зубоскаление пустой
головы идёт также за весёлость. Иному кажутся весёлыми утомительная ничтожность французского водевиля и эти мелкие шутки,
которые никогда ни в ком не возбуждали полного, здорового, истинно весёлого смеха; иной не умеет различать Сервантеса и Гоголя от Поля де Кока. Что с этим делать? Человек на человека не похож, и только крепкая и серьёзная природа может сочувствовать
истинной весёлости. В салоне отроду никогда никому весело не бы-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]